Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
20 октября 17:42Распечатать

Игумен Иннокентий (Павлов). НЕУДОБНЫЙ ПРЕДСТОЯТЕЛЬ - НЕУМЕСТНЫЙ ЮБИЛЕЙ. В октябре 1937 г. был расстрелян последний законный предстоятель РПЦ - Патриарший Местоблюститель Митрополит Крутицкий Петр (Полянский). Часть I


Специалистов в сфере, которая в цивилизованном мире именуется общественными связями (public relations), если они более или менее представляют себе исторический путь РПЦ МП, должен немало удивить тот очевидный факт, что руководство данной централизованной религиозной организации практически не воспользовалось в 2007 г. превосходным поводом заявить о себе российскому обществу, включая и его политический класс, в связи с юбилеем имевшего место в 1937 г. Большого террора, когда была уничтожена бóльшая часть православного духовенства в нашей стране, причём большинство репрессированных священнослужителей как раз составляли те, кто находился в ведении Московской патриархии. Достаточно открыть издаваемый ею ныне церковный календарь, чтобы убедиться в этом: на 1937-й придётся не менее половины тех, кого в РПЦ МП почитают Новомучениками. Тут можно было бы и энтузиазм некоторой части общества, так или иначе относящей себя к РПЦ МП, взогреть, и властям пропеть старую песню о "године лихолетия". Только не та ныне година, чтобы петь такие покаянные песни…

Но напрасно прекраснодушные представители просвещённой части "церковной общественности" удивляются тому, что нынешняя российская молодежь не понимает, как это в российской истории какое-то Бутово может занять такое же место как в еврейской Аушвиц. Очевидно, что этого не понимают (точнее - не желают понять) прежде всего те, кто должен был этому научить, причём не только молодёжь.

Позвольте, - может воскликнуть иной представитель официальной патриархийной структуры, - а как же совместная майская (2007 г.) литургия в Бутове Патриарха Алексия IIи митрополита Лавра в память о Новомучениках? А как же перенесение туда как раз ко времени 70-летия известной сталинской инициативы - поклонного креста с Соловков? Наконец, как же президентско-патриаршая визитация в Бутово 30 октября 2007 г., в день памяти жертв политических репрессий в России?

Если для кого-то эти доводы будут иметь видимость убедительности, то только не для автора этих строк, в своё время познакомившегося изнутри с патриархийной кухней.

В том-то и дело, что первые два из упомянутых мероприятий вовсе не были особо рассчитаны на привлечение российского общественного мнения. Как в недоброй памяти советские времена, когда легальная демонстрация некоей религиозной активности предназначалась, что называется, "на экспорт", так и здесь расчёт был сделан на "экспортное исполнение" для зарубежных приверженцев РПЦЗ(Л), которым надо было продемонстрировать "почитание Новомучеников", а тем самым и "отказ от сергианства". Причём во втором случае это носило совсем уж неприличный характер. В новостях по НТВ как некий курьёз продемонстрировали путешествие соловецкого креста, который сопровождал епископ РПЦЗ(Л) со спорной репутацией Михаил (Донсков). Причём было очевидно, что и для руководства тех епархий, по территории которых он плыл, и для руководства патриархии (а в Москве крест был встречен отнюдь не на "высшем уровне") это мероприятие вовсе не приоритетно. А что до октябрьского посещения Алексием II Бутовского мемориала, то он, и я в этом абсолютно уверен, состоялся только потому, что в этот день имело место "высочайшее посещение" того же места тогдашним президентом Российской Федерации, причём не исключено, что патриарший приезд туда также состоялся по инициативе последнего.

В чём же дело? Почему РПЦ МП не устроила свой "юбилейный год", сулящий при eсоответствующей пиар-подготовке даже и вполне материальные дивиденды?

Думаю, не стоит в связи с этим высказывать какие-то особые предположения, связанные с текущей российской политикой, тем более конспирологического характера. Всё, как всегда, гораздо проще. Очевидно, что эта тема органически чужда персонажам, вошедшим не самым славным образом в отечественную церковную историю не только своими именами, но и агентурными псевдонимами.

На этом фоне особенно вопиюще выглядит тот факт, что в медийном пространстве РПЦ МП совершенно незамеченной осталась дата 10 октября (27 сентября по старому стилю) 2007 г., когда исполнилось 70 лет со дня воистину мученической кончины Предстоятеля Российской Церкви - Патриаршего Местоблюстителя Митрополита Крутицкого Петра. И это на фоне того, что в Арзамасе возводится памятник основателю Московской патриархии Сергию (Страгородскому), для которого в течение беспримерно мучительных морально и физически двенадцати лет своего мученичества св. Петр являл квазиканоническое прикрытие.

Для меня имя и память митрополита Петра имеет особое личное значение, поскольку я был первым, кто в советское время стал говорить о нём публично (пусть и в небольшом пространстве Ленинградских духовных школ).

Если кто не жил в советское время или забыл, то напомню, что вплоть до зенита "перестройки" (т. е. до 1987-88 гг.) на имена жертв советского террора (с самого 1917 г.) (если не считать сравнительно небольшой их части, "реабилитированной" в хрущёвскую "оттепель") существовало жесточайшее табу, нарушение которого могло стоить больших неприятностей, а в иных случаях (скажем, соответствующих публикаций за границей или распространения их в СССР) и лишения свободы за "клевету". Так что из всех официальных анналов Московской патриархии, начиная с её выхода в публичное международное и внутреннее пространство во время войны, имя Патриаршего Местоблюстителя было напрочь исключено. Правда, в 1965 г. в магистерской диссертации о. Иоанна (Снычёва) (тогда ещё архимандрита, а позже митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского, чье имя до сих пор начертано на знаменах ультрарадикальной газеты "Русь православная"), посвящённой т. н. "расколам справа" в конце 20-х – 30-е гг., Митрополит Петр, естественно, упоминается. Впрочем, о его изоляции там говорится эвфемистично, а о мученическом характере его кончины и её точной дате автору было просто неведомо, что по тогдашним условиям было естественно. Понятное дело, что статья о Митрополите Петре была и в "Словаре русских архиереев", который составил авва архимандрита Иоанна митрополит Куйбышевский Мануил (Лемешевский), пользовавшийся совсем уж эзоповым языком, например: "епархией не управлял", когда речь шла о тюрьме и ссылке, или "скончался", даже если речь шла о расстреле. Опять же, и автору "Словаря" неизвестно о мученическом характере кончины Митрополита Петра, да и её дата указана (в силу известной дезинформации, о которой ниже будет сказано) совсем неверная, более чем на год ранее реальной.

Однако и эти не слишком квалифицированные и далеко не во всём достоверные труды не были свободно доступны для заинтересованного читателя, оставаясь достоянием двух библиотек – Московской и Ленинградской духовных академий, причём, в первой к ним не было доступа даже для узкого круга их официальных читателей. В ЛДА такой доступ, впрочем, был, в чём сказывалась, говоря современным языком, политическая воля митрополита Ленинградского Никодима (Ротова) († 1978), сумевшего, видимо, доказать на "самом верху" чекистской иерархии, что знание отечественной церковной истории по столь "проверенным" пособиям для учащихсяв духовной школе всё же лучше, чем это же знание, полученное ими из "антисоветской" литературы, которая при всех препонах, тем не менее, проникала в церковную среду, а тем более из живого предания, живших ещё тогда (я говорю о 60-х - 70-х гг.) современников, а то и очевидцев событий.

В свою очередь передо мной в 1982 г. тогдашним ректором ЛДАиС архиепископом Выборгским Кириллом (Гундяевым) была поставлена задача написать кандидатскую диссертацию по русской церковной истории советского периода (начиная с Московского Собора 1917-1918 гг.) с тем, чтобы она потом могла быть переработана в семинарский курс по данному предмету.

Понятно, что написать что-то имеющее научную ценность в тогдашних условиях недоступности не только соответствующих архивов, но и более или менее вменяемой литературы было практически невозможно. Другое дело, что и тогда в той же академической библиотеке мне были доступны многие материалы Московского Священного Собора, не говоря уже о материалах предсоборных приготовлений и связанной с ними публицистики, начиная с 1905 г., чему я постарался уделить достаточно внимания, полагая, что мой будущий слушатель-семинарист обязан знать, как в соответствии со священными канонами должна быть устроена его Церковь при условиях не только внешней, но, что главнее, внутренней свободы. Также я стремился к тому, чтобы максимально обходиться без белых пятен, из которых, главным образом, тогда состояла официозная версия отечественной церковной истории ХХ века.

Личность и служение Митрополита Петра здесь оказалось самым большим из них. Сведения о нём у митрополита Мануила я мог черпать вполне легально. Равно как и получить доступ к его личному делу в фонде Святейшего Синода в тогдашнем Центральном государственном историческом архиве. Последнее давало дополнительное представление о Петре Фёдоровиче Полянском, до 1918 г. занимавшем должность члена Учебного комитета при Святейшем Правительствующем Синоде и имевшем чин статского советника.

Что касается его последующей судьбы, то приходилось открыто полагаться на мануиловский словарь, а имплицитно на материалы из собрания М.Е. Губонина, приводимые в "Трагедии Русской Церкви (1917-1944)" Львом Регельсоном. Последнее обстоятельство, хотя, понятно, в открытую я не приводил те сведения и документы, которые были у Регельсона, если не мог так или иначе привести ссылку на них в "легальных" для меня по тем временам "источниках", всё же как-то бросилось в глаза (очевидно, по принципу: откуда ему это известно) "аналитикам" из Большого дома (так в народе называли Ленинградское УКГБ) и, соответственно, их конфидентам из числа академических стукачей. Последние, кстати, не раз потом пытались у меня выведать, не знаком ли я с "такой красненькой книжицей", имея в виду парижское издание Регельсона 1977 г., которое, кстати, я впервые смог взять в руки лишь в 1987 г., оказавшись в ФРГ. Тогда же я имел (получив ее в 1975 или в 1976 г.) подслеповатую копию машинописи этого труда, где даже не было на обложке имени автора. Она-то мне и помогала ориентироваться в событиях 20-х – 30-х гг., впрочем, как я теперь знаю, с некоторыми пробелами, в том числе и существенными.

Чтобы на этом закончить о личном, укажу только два факта, относящихся к моей биографии в связи с фигурой Митрополита Петра. Первый не в последнюю очередь был связан с тем, что Патриаршему Местоблюстителю был посвящён особый раздел в моей диссертации. Более того, на него как на источник церковной легитимности его Заместителя там особо указывалось, равно как и на печальную судьбу Митрополита Петра, связанную с его изоляцией. Это не в последнюю очередь привело в 1983 г. в бешенство тогдашнего уполномоченного Совета по делам религий по Ленинграду и области Г.С. Жаринова, который, брызжа слюной, кричал архиепископу Кириллу: "Это писал не советский человек". Скажу честно, данная фраза - это до сих пор самый дорогой для меня комплимент из тех, что я получал когда-либо.

Что же до самой диссертации, то в библиотеке ЛДА она тогда так и не появилась, оставаясь "на прочтении" у митрополита Ленинградского Антония (Мельникова) († 1986). Другое дело, что в том курсе истории Русской Церкви в ХХ веке, который я читал четвертым классам в ЛДС в 1983-1987 гг. я упоминал имя Митрополита Петра, останавливаясь на его личности и исторической роли. Правда, в составленном мной учебном конспекте и, соответственно, в экзаменационной программе особой темы, связанной с ним, быть не могло. Тем не менее, о нём давались краткие биографические сведения, а главное - отмечались его противостояние обновленцам в 1925 г. и передача полномочий Заместителю в связи с изоляцией. На лекции я, конечно, рассказывал о нём больше, чем предусматривал конспект. Это второй факт, позволяющий мне теперь не стыдиться своего прошлого под советским режимом.

Почему имя священномученика Митрополита Петра было табуированомиродержителями тьмы на одной шестой части суши и их патриархийной агентурой - понятно из того факта, что СССР был воистину "империей зла", при том, что последнее прежде всего выступало в модусе лжи. Но почему теперь, когда в церковном календаре Московской патриархии Митрополит Петр значится в сонме Новомучеников, юбилейная дата его кончины не вызывает к себе интереса официальных кругов РПЦ МП? Дело здесь, думаю, не только в "окамененном нечувствии". Очевидно, есть и некоторое подспудное соображение. Всё же для созданной митрополитом Сергием структуры, прямым продолжением которой является нынешняя РПЦ МП, Патриарший Местоблюститель, хоть официально (в трудах того же протоиерея В. Цыпина) и остаётся источником её квазилегитимности, однако при этом оказывается довольно неудобной фигурой. Так же как он был ею и для самого основателя Московской патриархии. А дело всё в том, что как церковным ревнителям 30-х гг. были известны, так и теперь, благодаря публикаторской активности в либеральные 90-е, стали доступны его письма от декабря 1929 г. и более известное, благодаря публикации Регельсона, от 26 февраля 1930 г., фактически дезавуирующие центральное церковное управление, созданное митрополитом Сергием без согласия на то Патриашего Местоблюстителя на тех условиях, которые были для Митрополита Петра принципиально неприемлемыми, что, собственно, обрекло его на нечеловеческие мучения на старости в течение, как теперь мы знаем, долгих почти двенадцати последних лет его жизни.

Патриарший Местоблюститель Митрополит Крутицкий Петр (Полянский), несомненно, самая трагическая фигура российской церковной истории в истекшем ХХ веке. Трагичность её связанна, прежде всего, с той роковой ошибкой, которую он совершил, составив 6 декабря (23 ноября) 1925 г. свое распоряжение на случай печальных для себя обстоятельств, неверно названное М.Е. Губониным "завещательным". Ошибка эта была, прежде всего, формальной, иначе говоря, она шла вразрез с той канонической формой передачи церковной власти, которая была установлена Высшим ЦерковнымУправлением в 1920 г. с учётом чрезвычайных для Православной Российской Церкви условий её бытия. По катастрофическим для Церкви последствием она, пожалуй, даже превосходит другую роковую ошибку, допущенную в феврале 1922 г. Патриархом Тихоном, выпустившим, как вскоре оказалось, ничтожное в каноническом отношении послание по случаю изъятия церковных ценностей "в пользу голодающих в Поволжье", давшее большевицкому режиму беспроигрышный козырь в его сокрушительной атаке на церковную структуру. Что же касается Митрополита Петра, то, совершив свою ошибку, он до последнего своего издыхания, испытывая неимоверные физические и духовные муки, оставался её заложником. Тем не менее, его образ в церковной истории остался светел, поскольку он не только стремился при всей, как оказалось, практической невозможности её исправить, но, что самое главное, оставил важнейшее свидетельство всей неканоничности того уродства в лице пресловутой Московской патриархии, что было учинено его "Заместителем" и которое продолжает издавать свой трупный в духовном отношении смрад даже доднесь.

Ввиду необходимой краткости настоящих заметок, я не стану здесь излагать жизнеописание Митрополита Петра. Но что я считаю совершенно необходимым, так это в связи с его дорогим для меня именем, во-первых, расставить некоторые акценты, связанные, собственно, с его личностью и его биографией; во-вторых, дезавуировать одну прочно вошедшую в церковное сознание мифологему, в основе которой лежит банальный блеф; в-третьих, уже в который раз объяснить, в чём была его роковая ошибка; и, наконец, в-четвёртых, вслед за проницательными (и, к сожалению, анонимными) исследователями из Москвы и Киева , и кое-в-чём в дополнение к ним, проследить те круги советско-чекистского ада, через которые пришлось пройти Патриаршему Местоблюстителю.

Судьба Митрополита Петра уникальна в том отношении, что в епископский сан он был возведён практически сразу из чтецов (кое звание он имел ещё как выпускник семинарии). Родившись в семье сельского священника и пройдя все ступени духовного образования (последней явилась степень магистра богословия, присуждённая ему в 1897 г. в Московской духовной академии, выпускником которой он являлся), он, как не имеющий склонности к семейной жизни, ещё на академической скамье мог бы вступить в ряды учёного (правильнее было бы сказать карьерного) монашества, что с весьма большой вероятностью привело бы его к епископству ещё задолго до революции. Тем не менее, следует как весьма положительную отметить такую черту его личности: очевидно, не имея склонности к иноческому житию, он не прельстился в своё время его карьерными перспективами. Другое дело, что трудясь на ниве духовного образования он в силу своих административных способностей всё же успешно продвинулся как чиновник по Ведомству православного исповедания, будучи к 1917 г. в генеральском чине статского советника.

В свою очередь его положительный отклик на призыв к епископскому служению в качестве викария Патриарха Тихона, прозвучавший в 1920 г., характеризует его как человека, готового к жертве ради Церкви Христовой. Будучи с 1919 г. (как это следует из его анкеты, заполненной в 1924 г.) заведующим приютом для дефективных детей, он имел шанс уцелеть в условиях советской действительности. Тогда как епископское служение в них, безусловно, обрекало его на страдания. Церковные историки мало обращали внимания на обстоятельства этого призвания, если только не считать одного живучего мифа, о котором я скажу ниже. Между тем, очевидно, что решающая роль здесь принадлежала митрополиту Владимирскому и Шуйскому Сергию (Страгородскому), в то время влиятельному члену Священного Синода (по избранию на Священном Соборе 1917-1918 гг.). Последний несколько лет (с 1906 г.) был председателем Учебного комитета при Святейшем Синоде, когда Пётр Фёдорович Полянский был его непосредственным подчинённым. Очевидно, тогда и произошло их сближение. Так что, будучи в 1920 г. в Москве (он проживал у своего брата о. Василия Полянского, служившего в московской церкви Николы-на-Столпах), он оказался в поле зрения как митрополита Сергия, так и Патриарха Тихона, когда в почти уже пенсионном возрасте 58 лет (он был 1862 года рождения и, соответственно, старше и Патриарха Тихона (1865 г.р.) и митрополита Сергия (1867 г.р.)) ему пришлось круто изменить течение своей жизни.

(продолжение следует)


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования