Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
30 июня 16:20Распечатать

Сергей Бычков. ПАМЯТИ ОТЦА ДИМИТРИЯ ДУДКО. Глава из "Книги воспоминаний"


В Никольском храме на Преображенке, где с начала 70-х годов служил отец Димитрий Дудко, собирались не только диссиденты. На воскресных проповедях непременно присутствовал Краснов-Левитин. Как только на амвон выносили аналой и отец Димитрий выходил с тетрадкой из алтаря, из диаконских врат появлялся Анатолий Эммануилович и застывал на солее. Проповеди отца Димитрия казались тогда откровением - живые и доступные, они восстанавливали утраченную связь между священником и прихожанами. Накануне или в течение недельных служб прихожане могли подавать свои вопросы священнику. Он тщательно готовился к воскресной проповеди и люди могли услышать ответ на свой вопрос. Эти проповеди начались с его обращения к прихожанам 8 декабря 1973 года. К маю 1974 года он провел 10 бесед - они собирали множество интеллигенции, причем не только московской. Послушать отца Димитрия приезжали христиане из других городов России. Московское духовенство с ревностью отнеслось к инициативе отца Димитрия - многим священникам казалось, что он нарушает неписанные правила игры, продиктованные Советской властью еще в конце 20-х. На фоне всеобщего благодушия, которое царило среди московского духовенства, он был возмутителем спокойствия.

Молодые прихожане часто упрекали своих духовных отцов: почему они не следуют примеру отца Димитрия? Многим казалось, что настали иные времена и можно свободно проповедовать с амвона. Однак, в мае 1974 года отец Димитрий был указом патриарха Пимена переведен в Московскую область.

Весной 1974 года мне пришлось провожать отца Димитрия на последнюю его встречу с прихожанами Никольского храма. Я не был прихожанином отца Димитрия, хотя часто бывал в Никольском храме. Весной 1974 года началось мое сближение с отцом Глебом Якуниным. И отец Глеб, и отец Димитрий жили неподалеку от станции метро "Речной вокзал." Меня забавляло, что в том же самом доме, где жил отец Димитрий, проживал еще один диссидент – Рой Медведев. Бывая у отца Глеба, я часто захаживал домой к отцу Димитрию. Мне нравилась атмосфера дома - ее создавала матушка Нина Ивановна. В доме было уютно и окружала атмосфера взаимной любви - в ней росли дети, старшая дочь Наташа и сын Миша, ныне тоже священник, сотрудник одной из наиболее одиозных церковных структур - Отдела внешних церковных связей.

Детей отца Димитрия травили в школе. Наташа воспринимала травлю спокойно и с достоинством - как первохристианка. Миша страдал и мучился.

У отца Димитрия можно было встретить самых неожиданных и мало совместимых людей - от "православного комсомольца" (так называл его отец Александр Мень) Геннадия Шиманова до ныне покойного романиста Феликса Светова и его тогдашней супруги Зои Крахмальниковой. У него можно было встретить монархистов и, непременно, Александра Огородникова, быть может, самое трудное "дитятко" отца Димитрия. Когда отца Димитрия указом патриарха перевели в Московскую область, большая часть духовных детей рассеялась и вокруг него образовался вакуум. Несмотря на предупреждения церковных чиновников, он все-таки решил проститься с прихожанами Никольского храма. Один из моих друзей, прихожанин отца Димитрия, обратился с неожиданной просьбой - проводить отца Димитрия на прощальную встречу. Я пригласил еще одного своего друга, Валерия Кочина, и мы вместе с отцом Димитрием отправились на Преображенку.

Это был конец мая 1974 года. Резко похолодало, то и дело накрапывал холодный дождь. Мы были в темных плащах. Приблизившись к храму, мы почти конвоировали, охраняя от возможных провокаций отца Димитрия. Прощальное слово было кратким - собралось около ста человек, среди которых немало было чекистов в штатском и иностранных корреспондентов. Когда отец Димитрий, преодолев сопротивление старосты, все же сказал небольшое слово и вышел из храма, мы также четко, по-военному проводили его до дома. Позже я узнал, что все присутствующие в храме решили, что отец Димитрий арестован. Это известие было передано за рубеж и вскоре "Голос Америки" и "Би-би-си" оповестили, что опальный священник арестован вторично. Отец Димитрий был сокрушен указом патриарха. Он не мог принять решение - то ли подчиниться указу, то ли протестовать. Это были метания, невольным свидетелем которых я стал. Тяжело было наблюдать, как раздавленный страхом, сломленный священник мечется, пытаясь принять решение. Его духовные дети приезжали к нему, советуя то подчиниться указу патриарха, то требуя мужества и продолжения борьбы. Краснов-Левитин стоял на том, чтобы отец Димитрий протестовал против указа. В конце концов священник решил не подчиниться. Вскоре последовал указ митрополита Крутицкого и Коломенского Серафима о запрещении его в священнослужении. Но отец Димитрий не мыслил себя без паствы, без храма.

Он принес покаяние и получил приход в дальнем Подмосковье. Туда, вслед за ним устремился и его многочисленный приход. Там отец Димитрий продолжил проповедническую деятельность, уже с большей свободой, нежели в Москве. Я несколько раз бывал у него в Гребнево. Казалось, что тяжелая травма, перенесенная им после перевода из Москвы, изжита. Внешне он выглядел спокойным, уравновешенным, порою даже уверенным в себе. Но я понимал, что тот надлом психики, который произошел еще в юношеские годы, когда он был арестован и отправлен в сталинский лагерь, кроется где-то в душевных глубинах.

Еще тогда я пытался понять его. Мне приходилось бывать в Николо-Кузнецком храме на проповедях протоиерея Всеволода Шпиллера - одного из лучших проповедников Москвы. Его проповеди не волновали меня, но заставляли мыслить. Он обильно цитировал отца Сергия Булгакова, ссылался на труды отца Павла Флоренского, мог процитировать Бердяева. Все это вызывало восторг среди прихожан, большинство из которых были интеллигентными, культурными людьми. Но мне тогда казалось, что вряд ли оправданы подобные проповеди в храме, где среди интеллектуалов немало малограмотных старух.

Проповеди отца Димитрия нельзя было сравнивать с проповедями отца Всеволода. Помню, как многих приводило в бешенство часто цитируемое отцом Димитрием сравнение творения мира с созданием столика. Приходит к нему на исповедь мальчик, которого насильно в храм затащила бабушка. Отец Димитрий спрашивает: "Веруешь?" Мальчик искренне отвечает: "Нет". И начинается богословский спор. Отец Димитрий спрашивает: "Как ты думаешь - этот стол сам возник или его кто-то сделал?" Мальчик отвечает: "Конечно, его сделал столяр". Отец Димитрий: " Неужели ты думаешь, что мир, во много раз сложнее, чем этот столик, мог возникнуть сам?" После таких аргументов само собой подразумевалось, что мальчик обращался в православие. Но меня подобные аргументы критиков отца Димитрия не смущали. Я понимал, что ему приходится работать прежде всего с простецами, которые нуждались в простых и убедительных аргументах. К нему приходили сотни людей в смутной надежде, что батюшка поможет, что он избавит от отчаяния и уныния. И отцу Димитрию это часто удавалось. Для меня оставалось загадкой магнетическое (не боюсь этого слова) воздействие его проповедей, при внешней их простоте, на паству. Я много раз был свидетелем,как людей охватывало воодушевление, граничащее с экстазом. Они становились абсолютно управляемыми - после проповеди их можно было вести на штурм Лубянки или Кремля. Казалось бы, отец Димитрий даже не произносил проповедь, а читал ее по тетрадке, надев очки и лишь изредка отрываясь от листа. Что же так магнетизировало людей? Много позже, изучая этологию, науку о поведении животных, у Нобелевского лауреата Конрада Лоренца я обнаружил ключ к разгадке. "Существует одна человеческая реакция, в которой лучше всего проявляется, насколько необходимо может быть безусловно "животное" поведение, унаследованное от антропоидных предков, причем именно для поступков, которые не только, но и на самом деле являются таковыми. Эта реакция - так называемое воодушевление. Уже само название, которое создал для нее немецкий язык, подчеркивает, что человеком овладевает нечто очень высокое, сугубо человеческое, а именно - дух. Греческое слово "энтузиазм" означает даже, что человеком владеет бог. Однако, в действительности воодушевленным человеком овладевает наш давний друг и недавний враг - внутривидовая агрессия в форме древней и едва ли сколь-нибудь сублимированной реакции социальной защиты... В раздражающих ситуациях, которые наилучшим образом вызывают воодушевление и целенаправленно создаются демагогами, прежде всего должна присутствовать угроза высоко почитаемым ценностям...одни и те же методы самых разных политических течений обращены к инстинктивной природе человеческой реакции воодушевления, которую можно использовать в своих целях... Закономерности воодушевления... совершенно идентичны закономерностям образования анонимных стай...: увлекающее действие стаи растет, по-видимому, в геометрической прогрессии при увеличении количества индивидов в ней."

Меня поражало количество людей, приходивших к отцу Димитрию. Среди них было немало и людей культурных. Неверно утверждение, что к нему приходили только простецы. Его духовными детьми были писатель Феликс Светов, публицист и издатель Зоя Крахмальникова, немало талантливых художников, поэтов, музыкантов. Конечно, многих к нему притягивало обаяние его личности, некий магнетизм, которым он беззастенчиво пользовался, нещадно эксплуатируя его. Меня поражало другое - в благополучные времена к нему невозможно было пробиться. Он был постоянно окружен духовными детьми. Но стоило ему попасть в полосу гонений, как мгновенно образовывалась пустота. Редким исключением был Краснов-Левитин, но, к сожалению, он вынужден был эмигрировать в 1974 году - КГБ настойчиво "выпихивал" его из СССР. Помню, как он поехал за советом к отцу Александру Меню, который был намного моложе его. Отец Александр четко и недвусмысленно ответил, что ему необходимо покинуть страну, иначе он будет арестован в третий раз. Анатолий Эммануилович грустил о сталинских временах, когда в лагерях преобладала интеллектуальная и творческая элита. В 1970 году ему пришлось сидеть с уголовниками и ворами. Три года сколачивал деревянные ящики. Он обладал, я бы сказал, наполеоновским комплексом непогрешимости и ярко выраженным мужским началом. При этом он был сущим ребенком в житейских проблемах, и наверняка, бы умер без присмотра на третий день без няньки. Отец Димитрий, наоборот, был мягок, почти женственен. Ему важно было опереться на твердую руку во время невзгод.

Казалось, что он совершенно непригоден к роли харизматического лидера. И тем не менее, на протяжении многих лет, начиная с 1973 и по 1980 годы он не только претендовал на эту роль, но, можно сказать, был им. Лоренц прав - людей объединяла вокруг отца Димитрия не только, и, быть может, не столько духовная жажда (хотя немало людей благодаря ему пришли к вере), сколько та угроза культурным ценностям, которая исходила от властей. Много лет наблюдая феномен воодушевления в животном мире, Конрад Лоренц так описывает его признаки, несомненно хотя бы раз в жизни испытанные каждым: "По спине - и как выясняется при более внимательном наблюдении - по наружной поверхности рук пробегает "священный трепет". Человек чувствует себя вышедшим из всех связей повседневного мира и поднявшимся над ними: он готов все бросить, чтобы повиноваться зову Священного Долга. Все препятствия, стоящие на пути к выполнению этого священного долга, теряют всякую важность: инстинктивные запреты калечить и убивать сородичей утрачивают, к сожалению, большую часть своей силы. Разумные соображения, любая критика или встречные доводы, говорящие против действий, диктуемых воодушевлением, заглушаются за счет того, что замечательная переоценка всех ценностей заставляет их казаться не только не основательными, но и просто ничтожными и позорными...но тот, кого увлекает слепая рефлекторность этой реакции, представляет собой угрозу для человечества: он легкая добыча тех демагогов, которые умеют провоцировать угрожающие ситуации, вызывающие человеческую агрессивность, так же хорошо, как мы - разбираться в физиологии поведения наших подопытных животных. Когда при звуках старой песни или какого-нибудь марша по мне хочет пробежать священный трепет, - я обороняюсь от искушения и говорю себе, что шимпанзе тоже производят ритмичный шум, готовясь к совместному нападению. Подпевать - значит, класть палец в рот дьяволу."

Многих привлекала к отцу Димитрию постоянная ситуация противостояния - особенно в последний период его служения в Гребнево. Он неоднократно подвергался обыскам, прихожан незаконно задерживали и переписывали паспортные данные, чтобы потом преследовать по месту жительства или работы. Это всегда вызывало ответную реакцию - отец Димитрий обращался к отечественным и западным правозащитникам. Факты преследований публиковались в западной прессе - к отцу Димитрию приезжали иностранные корреспонденты. Многие из православных христиан, проживающих на Западе, специально стремились попасть среди туристов в СССР только ради того, чтобы побывать у отца Димитрия. Конечно, его телефон прослушивался, а вся переписка перлюстрировалась. Люди приезжали из дальней провинции, чтобы пожаловаться отцу Димитрию на преследованиях за религиозные убеждения или просто поведать о своих бедах. Во второй половине 70-х в приходе в Гребнево выпускалась стенная газета, в которой отражались не только внутриприходские события и дискуссии, но и то, что происходило в политической и духовной жизни страны. Эту газету почти без изменений перепечатывал в Париже Никита Струве в "Вестнике русского христианского движения". Если бы сегодня переиздать отдельным сборником эту стенную газету, она бы стала ценным историческим источником, своеобразным путеводителем по тем бурным годам.

Уже в те годы в приходе определились две группы, которых условно можно обозначить привычными терминами "славянофилов" и "западников". Уровень культуры, конечно же, был несоизмерим с серединой ХIХ столетия.

Славянофилы отца Димитрия яростно боролись с жидами и масонами, видя корень всех российских бед в их происках. Среди западников его прихода было немало евреев, которые болезненно реагировали на нападки славянофилов. Отец Димитрий неоднократно пытался их мирить, устраивая дискуссии - на одной из них я присутствовал. Конечно, ни о каком диалоге не могло быть и речи. Славянофилы - среди них наиболее яркой фигурой с претензией на роль идеолога был Геннадий Шиманов, сосед и впоследствии яростный критик отца Димитрия, как впрочем и отца Александра Меня - поражали не только убожеством внешнего вида, но и убогостью мышления. Для них непререкаемым авторитетом оставался Сергей Нилус - предреволюционный публицист, личность яркая, но психически неуравновешенная. Он прославился публикацией "Протоколов Сионских мудрецов", фальшивки, сфабрикованной по приказу шефа царской охранки Петра Рачковского в конце прошлого столетия. Для меня отношение к этой фальшивке стало своеобразным "шиболетом" - я уже не пытался спорить с людьми, которые воспринимали бредовые писания Нилуса как истину в последней инстанции. Хотя мои аргументы были предельно просты – как может верующий человек быть последователем Нилуса: если верить его бредням, то получается, что миром правит не Бог, а некие злые силы, перед которыми бессилен Всевышний? К сожалению, первые годы свободы в России в начале 90-х охарактеризовались тем, что едва ли не первыми церковными публикациями издательства Троице-Сергиевой лавры и других монастырей стали книги Нилуса. В течение 90-х годов они неоднократно переиздавались и нашлись умельцы из числа "патриотов" - А. Н. Стрижев и С. В. Фомин, которые затеяли издание полного собрания опусов Нилуса.

Отцу Димитрию уже в те годы приходилось выслушивать немало обвинений в антисемитизме, в том, что он потворствует антисемитам. Эти упреки чаще всего были необоснованными. Он искренне пытался примирить враждующие стороны, резко сопротивляясь, когда его хотели использовать в качестве рупора тех или иных идей. В те годы он был вполне диалогичен, хотя юношеский надлом все чаще давал знать о себе. Много позже, читая воспоминания о знаменитом физиологе Алексее Алексеевиче Ухтомском, я наткнулся на важную мысль, высказанную им в частном письме: "И особенно интересны высокоразвитые психозы зрелого возраста, так называемые "систематизированные бредовые помешательства", где логическая функция человека безупречна, а беда коренится в психологических глубинах. Строятся подчас удивительно содержательные, цельные ("интегральные") и красивые бредовые системы, чего-то ищущие, чем-то вдохновляемые и, однако, бесконечно мучительные для автора. Затравкою при этом всегда служит неудовлетворенный, невыполненный долг перед встретившимися важным вопросом, который поставила жизнь. Человек сдрейфил в мелочи, оказался неполносильным и неполноценным в один определенный момент своей жизненной траектории: и вот от этого "судящего" пункта начинает расти, как снежный ком, сбивающая далее и далее, логически правильная, но уводящая все более и более в сторону, бредовая система. Это и есть так называемая "паранойя".

Окончательно "добило" его последнее заключение в Лефортовской тюрьме в первой половине 1980 года. Я навестил его вскоре после освобождения, в конце июля этого же года. Он был растерян - его покинули почти все прихожане. О заключении рассказывал по-детски - чекисты вовсе не оказались теми злодеями, которых рисовало воображение и диссиденты. Его не мучили допросами, наоборот - все были предельно вежливы и предупредительны. На Пасху позволили причаститься - следователь побывал у митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия и принес в коробке из-под торта причастие. Когда следователь попытался развязать коробку, отец Димитрий взволнованно выхватил ее из рук. Будучи арестован в начале января, он уже в марте заявил, что готов подписать обращение с последующей публикацией в советской прессе. С марта по июнь шла работа над текстом обращения. За это время ему так заморочили голову, что он готовно подписал текст, уже не понимая,  к каким последствиям это может привести. Когда я собрался уходить, он начал жаловаться на то, что его прихожане чрезмерно требовательны и жестоки, что он никого не предал (хотя назвал в опубликованном обращении конкретные имена людей, в том числе иностранных журналистов, которые помогали ему переправлять за рубеж свидетельства и материалы о преследованиях верующих). Неожиданно вспомнил, что перед самым освобождением чекисты пристально расспрашивали обо мне и о встрече с протопресвитером Иоанном Мейендорфом у меня на квартире. Он убеждал меня, что ничего не сказал ничего лишнего об этой встрече. В это было трудно поверить.

В начале 90-х годов "бредовая система" окончательно увела его в стан коммунистов. Он начал регулярно публиковаться в коммунистических газетах - "Советской России" и "Завтра". В июне 1996 года, во время предвыборной кампании, он появлялся в свите лидера коммунистов Геннадия Зюганова, как бы свидетельствуя о том, что Православная Церковь поддерживает "верующего коммуниста". Активно проповедовал верность линии митрополита Сергия (Страгородского), старшего собрата по несчастью, который проделал тот же путь, что и отец Димитрий. После последнего ареста в декабре 1926 года митрополит Сергий стал верноподданным православным и призвал в 1927 году Церковь к активному сотрудничеству с большевиками. Это привело к расколам и отпадениям в конце 20-х-начале 30-х годов. А во время Отечественной войны к конкордату с коммунистическими властями. Активное сотрудничество Церкви и коммунистов привело к чудовищному симбиозу и перерождению православного епикопата. Нынешний православный епископат, в первую очередь Священный Синод, который справедливо окрестили "митрополитбюро", и большая часть духовенства - продукт "бредовой системы" митрополита Сергия и его верных последователей. Отец Димитрий умер 28 июня 2004 года.

Смерть обычно расставляет все по своим местам. Надеюсь, что в памяти российских православных он останется не как "попутчик" Зюганова или духовник газеты "Завтра", а в первую очередь как священник и духовник московской интеллигенции, осмелившийся в годы брежневского застоя смело проповедовать в храме евангельские истины. Его слово было глотком свежего воздуха для тысяч подсоветских людей. Его книги и проповеди достигали и российской провинции. К нему в Москву и в храмы, в которых ему доводилось служить, приезжали верующие и ищущие истины со всех концов России. Искали защиты, евангельской живой воды - не стоит забывать, что в эти глухие года даже Евангелие и Библию изымали на обысках, мотивируя это тем, что они изданы за рубежом.

Последний раз мы встретились в начале 90-х годов на платформе Абрамцево. Он ехал из музея с одним из прихожан. Зная, что я занимаюсь книгоиздательством, он обратился с просьбой помочь издать очередную его книгу. На меня он произвел впечатление ребенка. Матушки Нины уже не было в живых. Уже тогда я почувствовал, что он полностью утратил чувство того, где и в каких условиях он живет. Сказывались возраст, пережитые страдания, утрата жены. Передо мной был взрослый, седовласый ребенок, давно простившийся с земной жизнью и ее проблемами. Думаю, что роковую роль в его последних годах жизни сыграло окружение. Он всегда был податлив и полагался на людейс сильной волей. Видимо, его окружение тяготело к коммунистам, ностальгируя по прошлому. "Ты мне, как глоток озона, родная зона" эти строки советского лагерного фольклора как нельзя лучше иллюстрируют настроение современных ностальгизаторов. Они, пользуясь беспомощностью отца Димитрия в его последние годы жизни, таскали его как некое знамя. Вряд ли он понимал и отдавал отчет в том, как и для чего его используют его имя нечистоплотные люди. Думаю, что нам еще предстоит по-новому взглянуть на жизнь и священническое служение отца Димитрия. Надеюсь, что многое из его книг останется жить в православном миссионерском наследии. Он был ярким, неординарным священником. Таким и останется в памяти тех, кто знал и любил его.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-18 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования