Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Актуальная информация вебкам студия санкт петербург здесь.
Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
16 июля 13:18Распечатать

Ольга Ковалевская. СЛУГИ ЦАРЕВЫ. В забвении и небрежении остаются в России мученики из ближайшего окружения Царской семьи, которые подали высочайший пример служения и верности «даже до смерти»


Телеведущие разных стран, завершая интервью со знаменитостью, часто задают вопрос из анкеты Марселя Пруста: "Что вы скажете, если предстанете перед Богом?" На самом деле, в этом шутливом опроснике Пруст, судя по его собственным очень искренним и серьезным ответам, вероятно, имел в виду не "что скажете", а "каков будет ваш ответ в евангельском смысле". То есть, как выполнил человек важнейшую заповедь– о Любви.

Если сегодня задать такой вопрос представителям российской медицины: врачам, медицинским сестрам, санdитарам, министру здравоохранения, разным медицинским чиновникам… Станут приводить цифры и диаграммы, проценты, рубли? Вести счет спасенным человеческим жизням?

В истории человечества, точнее - в истории медицины, был человек, который ответил на этот вопрос со всей полнотой искренности и с чистой совестью. Это Евгений Сергеевич Боткин – сын известного врача, основоположника русской клинической школы Сергея Петровича Боткина. Лейб-медик императора Николая II. Его ответ, как свидетельство, сохранилось в виде письма брату. Он начал писать это письмо за неделю до того, как его расстреляли вместе с царской семьей и еще тремя царскими слугами – комнатной девушкой АннойДемидовой, камердинером Алоизием Труппом, поваром Иваном Харитоновым. Это случилось в 1918 году, в ночь с 16 на 17 июля в Екатеринбурге, в доме Ипатьева.

Это был первый террористический акт, ознаменовавший правление новой власти и наступление, как декларировала эта власть, "новой эры человечества". Дальнейшая история этой "эры" – расправы над священниками, разрушение церквей, суды "троек", раскулачивание, Голодомор, продразверстки, ГУЛаг… И как итог – нынешнее осатаневшее общество, уход России из истории, крах национальной традиции…

Их расстреляли почти сто лет назад, вернее - девяносто три года. Но события такой вселенской беды не устаревают. Они воспринимаются каждый год, каждый раз так, как если бы произошли ныне. Идет июль. И вот опять мы подходим к этим мгновениям.

…Екатеринбург, дом Ипатьева. 22 мая царская семья воссоединилась. Под усиленным конвоем привезли из Тобольска царских детей. Родители с дочерью Марией, Боткиным и несколькими верными людьми были доставлены сюда немного раньше. Их тюрьма называлась "Дом особого назначения", сокращенно ДОН (новая власть любила аббревиатуры). Болезнь царевича Алексея обострилась. Испытывая невероятные страдания, он измучился без сна. Ухаживая за сыном, еле держится императрица Александра Федоровна. Из-за отека ног она почти совсем не может ходить, сдает сердце. В Дом особого назначения никого не впускают, а из него - не выпускают. Перестал приходить доктор Деревенко. 27 мая увезли Седнева и Нагорного. Они вступили в пререкания с охраной, грабящей царское имущество. В этот же день их увезли и расстреляли за зданием тюрьмы.Приехавший с государем Долгоруков заключен в одиночную камеру. Его и Татищева расстреляют в начале июля. В тюрьме приехавшая с царскими детьми графиня Анастасия Гендрикова и Екатерина Шнейдер, учившая русскому языку Елизавету Федоровну и ее сестру императрицу Александру Федоровну. Гендрикову и Шнейдер расстреляют в начале сентября, камердинеру Волкову, тоже томившемуся в тюрьме, удается убежать с места расстрела. Жильяр и Гиббс, как иностранные подданные, аресту не подлежат. Они живут в вагонах, в тупике железнодорожных путей. Там же скрываетсяграфиня Софья Буксгевден и еще несколько верных царю людей, пытаясь наводить хоть какие-то справки о судьбе царской семьи. Жильяр и Гиббсчасто приходят к дому Ипатьева, но он окружен высоким глухим забором. Однажды они увидели, как увозили Нагорного и Седнева. Узники Ипатьевского дома постоянно ждут их возвращения, не зная, что они уже убиты. Боткин требует от комиссаров смягчения тюремного режима, просит допустить в дом Жильяра и Гиббса. Режим смягчают: разрешены прогулки - в сутки 15 минут. Сохранилось письмо Боткина "в Областной исполнительный комитет, господину председателю". Один из помощников "господина председателя" отвечает: "Предлагаю председателю области поставить на вит {sic!} этим зарвавшимся господам ихнее положение".

Сохранились воспоминания военнопленного Мейера, служившего в то время в охране, о разговоре чекистов с Боткиным. Комиссары, предлагая Боткину свободу, обещали ему успешную карьеру, "ведь он так нужен людям". Боткин объясняет им, поблагодарив за заботу о его судьбе, что он как врач не может оставить своих пациентов.

Царских слуг, одного за другим, вызывают в "исполнительный комитет", предлагая свободу, но все они отказываются оставить царскую семью. Тогда их заставляют писать расписки о том, что они остались в ДОНе добровольно. Расписка Алоизия Егоровича Труппа сохранилась (один из первых бюрократических документов большевицкого бумагооборота): "Желаю продолжить служить б. царю и подчиняться всем требованиям коменданта Дома особого назначения. Считаю себя на равном состоянии как и семья Романовых". В первой своей части расписка была типовой, а вторую часть, несомненно, Алоизий Егорович дописал от себя. Как простой человек из служивых солдат он не умел выражаться по-литературному – сказал, как умел: готов разделить с царской семьей ее судьбу, не может воспользоваться свободой. Он "на равном состоянии", у него такая же судьба, как и у всей царской семьи. Как и у всего народа - можем добавить мы сегодня.

События стремительно развиваются и ведут к трагическому концу. На город опускается страшная жара. В Ипатьевском доме душно, не разрешают открывать окна и даже форточки. Еда становится все более скудной. Охрана пьянствует и бесчинствует.

Княжны работают, не покладая рук. Они помогают Харитонову, учатся печь хлеб, стирают, постоянно делают влажную уборку, чтобы хоть как-то спастись от жары.

К дому приходит помолиться мулла. Он подолгу стоит на коленях у глухого забора. К нему присоединяются некоторые мусульмане. Монахини из Ново-Тихвинского монастыря приносят узникам продукты. Охрана щедро угощается. 14 июля разрешают прийти священнику. Он совершает обедницу. Нарушив церковный устав, царская семья опускается на колени в том месте службы, где положено читать "Со святыми упокой" (причем тропарь этот вдруг не читается, а протяжно поется). Они отпевают себя. 15-го числа Юровский приглашает двух монахинь из монастыря вымыть полы. Царевны помогают монахиням. 16-го утром уводят из дома мальчика, племянника Седнева, потому что якобы "дядя хочет его видеть", а дядя уже убит вместе с Нагорным. В этот же день по требованию Юровского из монастыря приносят 50 яиц и кринку молока, об этом просила царская семья, говорит Юровский. На самом деле палач побеспокоился, чем расстрельная команда будет подкреплять силы после убийства.

Боткин понимает, что конец близок. Вероятно, свое письмо он пишет не один день. И мы не знаем, в какой именно миг на полуслове он оборвал свою исповедь. Его душа томится и страдает от разлуки с детьми. Татьяна и Глеб остались в Тобольске. Юрий с семьей на Кавказе, и о его судьбе давно нет известий (Дмитрий, неизбывная его боль, убит в начале декабря 14-го года). Катерина Мельник, внучка Татьяны Боткиной (дочери Евгения Сергеевича, в замужестве Мельник), вспоминает, как Татьяна Евгеньевна рассказывала о моменте прощания с отцом в Тобольске. Он уезжал в Екатеринбург с Царской семьей и сказал ей и сыну Глебу, что, несмотря на безграничную любовь к ним, своим детям, должен последовать своему врачебному долгу, дав понять, что разлука эта навсегда.

Евгений Сергеевич и его четыре брата - Сергей, Петр, Александр и Виктор - были необычайно дружны. Помогали друг другу во всяких, порой самых сложных обстоятельствах. Говорили друг со другом о сокровенном, особенно часто встречались Евгений, Петр и Александр. И понятно, что в такой трагический, тяжелый момент Евгений Сергеевич беседует с братом. "Другу Саше" называется письмо. Сознавая, что "фактически, граждански уже мертв" (более определенно он выразиться не мог, или не хотел обрисовать свое истинное положение), Евгений Сергеевич не теряет присутствия духа, пишет спокойно, порой даже с улыбкой, об обстоятельствах своей жизни, стремясь при этом никак не сгущать краски, и даже несколько приукрашивая действительность.

Главная его боль – дети, неизвестность. Что с ними? Он видит их лица, проступающие сквозь марево жаркого дня, ему слышатся их голоса, и он еще и еще раз взвешивает свой поступок – и снова с сильной душевной болью переживает разлуку. Возлагает все свои надежды на Бога. Он уверен, что Господь позаботится о детях, и будет им Отцом. Обо всем этом говорит брату. Непоколебима его вера.

…На Русско-японской войне под разрывами снарядов он не боялся: "Я был совершенно убежден, что как ни велик риск, я не буду убит, если Бог того не пожелает, а если пожелает – то на то Его святая воля". Он, заместитель Главноуполномоченного Красного Креста при действующей армии, сам поднимается в гору на батарею под пули, чтобы заменить раненого фельдшера. При стремительном отступлении идет обследовать местность, когда японцы уже близко, чтобы проверить, не остались ли где на поле боя раненые. Обнаружив одного солдатика, он успокаивает того, что за ними успеют прийти санитары, прежде чем нагрянут японцы. "А если не успеют, так я останусь с тобой", – говорит он.

В письме брату он рассказывает о том, что является главным для врача. Как он выполнял врачебную клятву. Вспоминает своих тобольских пациентов.

О своих пациентах из Мариинской больницы для бедных он рассказывал на лекциях в Военно-медицинской академии, уча студентов, своих будущих коллег, понимать больного, уважать, не жалея времени выслушивать его рассказы о себе, ведь военные не привыкли жаловаться и понимать свою боль. Он учил студентов развивать в себе драгоценное умение слушать: "Как приобрести это умение? Для этого необходимо только одно условие –ваше сердечное участие к больному и искренний интерес к его рассказу".

Его тобольские пациенты, как он пишет брату, это "моя лебединая песня".Рассказывая о тобольских жителях, он сквозь упоминание о разных эпизодах, подытоживает всю свою жизнь. Вспоминая, что сначала его нравственным кодексом врача были "правила выпуска 1889 года". К этим "курсовым" правилам, диктовавшим соблюдение клятвы Гиппократа, через некоторое время прибавились правила "нового кодекса", открывшегося ему после трагического события – смерти полугодовалого сына Сережи. И тогда во всем Боткин стал видеть не только "курсовое", но "Господне": "Я всячески старался заботиться "о Господнем, како угодити Господу", и, следовательно, по-курсовому, "како не посрамити выпуска 1889 года".

"Я работал изо всех моих последних сил, – пишет он, – которые разрослись благодаря великому счастию совместной жизни с Танюшей и Глебушкой… Я никому не отказывал… Их [тобольских жителей] доверие меня особенно трогало, и меня радовала их уверенность, которая их никогда не обманывала, что я приму их с тем же вниманием и лаской, как всякого другого больного, и не только как равного себе, но и в качестве больного, имеющего все права на все мои заботы и услуги".

Он никому не отказывал… Он лечил солдат из чекистской охраны, хотя каждый из них мог быть его потенциальным убийцей.

Пересказывая другу Саше очередной случай из своей врачебной практики,как он выехал на вызов к одной из своих пациенток (ее муж приехал за Боткиным с безотлагательной просьбой), он пишет: "Я поехал с ним на дом. Дорогой он начинает ворчать на извозчика, что он не туда едет, на что тот ему резонно от…". На этом месте письмо обрывается. Что произошло? Вошел Юровский? Он услышал, как стонет царевич, государыне стало плохо, он почувствовал сам приступ почечной колики? Мы этого не узнаем. И не можем дочитать его рассказ о том, что же резонно ответил извозчик.

Но что мы знаем и можем, и почему-то не стремимся исполнить? При всех новейших медицинских инновациях и нанотехнологиях, при всех усовершенствованиях ведения медицинских справок и записей, которых все больше и больше медицинские чиновники требуют от врача, вряд ли лечение будет эффективно без милосердия. В 1920 году даже это слово было упразднено приказом наркома здравоохранения Семашко. О том, что обозначает это слово, вряд ли знают молоденькие, быстрые, циничные, деловитые медицинские сестры современной России. Сестер милосердия здесь теперь не выпускает ни одно медицинское заведение.

Ни для кого не секрет, что медицине нужна помощь. Она все больше и больше превращается в коммерческую отрасль, где главным фактором является прибыль. Народ накопил колоссальный опыт общения сотечественной "медициной", и каждый простой человек по опыту своих родных и знакомых может поделиться плачевным негативным опытом, может рассказать, почему лишний раз он ни за что не пойдет ко "врачу". Настоящие врачи еще есть, слава Богу. Но как им трудно!

Прежде, в царской России, врач получал жалование по нескольким разделам. Ему полагалась определенная сумма за труд, плюс столовые– врач должен хорошо питаться; плюс квартирные: если у него нет собственного жилья, он сможет снять квартиру на эти деньги. Разве сегодня обычный врач из районной поликлиники России на свою издевательскую зарплату, в которую входит все – и питание, и содержание семьи, и плата ЖКХ, - имеет шанс хоть через сто лет приобрести хоть какое-то жилье?!

…В своем последнем письме Боткин, вспоминая о детях, пишет: "Если бы я был фактически, так сказать, анатомически, мертв, я бы по вере своей знал бы, что делают мои детки, был бы к ним ближе и, несомненно, полезнее, чем я сейчас". Мы по вере своей знаем, что теперь Евгений Сергеевич, предстоя перед Божиим престолом в Церкви мучеников, видит, что с нами, оставшимися на российском пепелище, происходит - и скорбит. Слышит бесконечные стоны российских детей, будто специально на мучение родившихся в этой разрушенной стране, для которых немногие средства массовой информации пытаются собрать хоть какую-то помощь, безнадежно объявляя очередные номера счетов для пожертвований...

Но сказано: "Просите – и дастся вам". В России почти никто не обращается с молитвой к доктору Боткину. О Евгении Сергеевиче стало кое-что известно совсем недавно. Русская Зарубежная Церковь еще в 1981 году причислила его и всех слуг последнего Царя к лику святых. В России уже третье десятилетие расстрел узников Ипатьевского дома "проверяется" разными комиссиями, никто из участников злодеяния не осужден, никто не принес покаяния. Нет молебнов слугам-мученикам, нет в церквах их икон, нет молитв и канонов им. Церковь мучеников ХХ века будто целиком ушла на Небеса, едва заметен ее след на уничтоженной земле России. Говорят, Синодальная комиссия Московской патриархии вот уже несколько лет рассматривает (все рассматривает и рассматривает, заедая черной икоркой) вопрос о причислении Царских слуг к лику святых… Им, порождению "красного дракона", непонятен их подвиг.

Никакой закон не заставит вдруг вернуть милосердие в нашу жизнь. Это вопрос воспитания нравственности, культуры, от которых Россия отказалась почти 100 лет назад.

Говорят, что почитанию Царских слуг "мешает" неопределенность с останками, захороненными в Петропавловском соборе Петропавловской крепости Петербурга. Это единственное место в Петербурге, где родственники Романовых и их слуг могут поклониться дорогим могилам. Сюда, на поклон, приходят и многие паломники. Спрашивают, куда поставить свечи Царственным страстотерпцам и их верным слугам. Им с порога дает отпор женщина, торгующая свечами: "Это не святыня, это лжеостанки".

После того, как несколько ученых из разных стран в XX веке обследовали Плащаницу Христа и сделали вывод о ее подлинности, наука в Церкви стала играть совершенно другую роль, чем прежде, когда ее брали на вооружение советские атеисты, доказывая, что религия – "опиум для народа". Кстати, те ученые, что изучали Плащаницу, уверовали. Наука стала одним из важных свидетелей, помогающих установить подлинность того или иного религиозного факта. Очень многие ученые1 астрономы, служители точных наук, знающие высшую математику и физику, – верующие. Научная экспертиза, проведенная в России и в других странах, установила подлинность царских останков и останков их слуг, изучив ДНК, с точностью на 99,9 %. Мы этому не верим? Очень легко создавать движения по поводу отрицания каких-то фактов. Например, было целое движение против замены паспортов… Вожди таких движений удовлетворены. Они – деятельны. Вроде бы во имя высоких целей. Да, "вера без дел мертва". Но без каких дел? Есть дела во Имя Господа, дела милосердия, а есть дела, которые суть одна видимость дел…

Может быть, медлят в РПЦ МП причислять царских слуг к лику святых потому, что некоторые из них были католического вероисповедания? Алоизий Егорович Трупп, например. Но мы не знаем точно, что происходило с духовной жизнью людей в изгнании в Тобольске и особенно в Доме особого назначения. Вернее, мы знаем главное. Они все приняли самое страшное и высшее Крещение – кровью. Все они кровью убеленные, причастившиеся подвигу Христа. Каждый из них подтвердил этим верность высшему долгу. Почему Алоизия Егоровича все –и царская семья, и слуги - звали Алексеем? Они были все друг другу братья и сестры – одна большая семья. Подробное изучение воспоминаний, где рассказано о богослужениях, проходивших в губернаторском доме в Тобольске и в Ипатьевском доме в Екатеринбурге, дает возможность с достаточной точностью предполагать, что Алексей Егорович принимал участие в службах. Сторожев, рассказывая о последней обеднице в доме Ипатьева, упоминает об одном мужчине, крестившемся по католическому чину… Мы не знаем, в итоге, к какой конфессии причислял себя Алексей Егорович. Да разве у него была возможность принять, скажем, православное крещение по всем правилам в заключении? Мы знаем, что каждое посещение храма в Тобольске было для него событием, пока эти посещения не запретили большевики. Он крестился как католик, пишет Сторожев. Но хочется напомнить оппонентам –он жизнь отдал за православного царя.

А вопрос об останках Великой княжны Марии и Цесаревича Алексея вообще зашел в тупик. До сего дня их священные останки находятся в морге Екатеринбурга, несмотря на окончание всех экспертиз в России, Австрии, США, и на то, что подлинность останков доказана и научно подтверждена. Затягивание вопроса о захоронении в Петропавловском соборе Цесаревича и Великой княжны вызывает недоумение…

Теперь уже несомненно, что в 1917 году произошла глобальная катастрофа. Один из центральных моментов этой катастрофы мы вспоминаем опять в июльские дни 2011 года. Один из представителей Дома Романовых написал недавно в одном частном письме: "Но сатисфакция возможна". Казалось бы, какая сатисфакция? Невинно убитых не воскресить, убийцы их давно канули в небытие, какая сатисфакция?! "Нюрнбергский процесс"? Что нас может"удовлетворить" и успокоить? Разве это возможно? "Да, возможно, - отвечает автор письма. – Если мы достигнем той высоты духа, что и Царская семья и их слуги".

Возможно. Но мы медлим.

 

  

[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования