Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
30 июня 18:07Распечатать

Иннокентий Павлов. ТРАГИКОМЕДИЯ ЦЕРКОВНОЙ СОВРЕМЕННОСТИ. Вместо рецензии на «конспект» нового романа православной поэтессы Олеси Николаевой. Часть первая


I. О законах жанра и месте поэта в рабочем строю

Открывая пятый номер за текущий журнала "Знамя" - этого достославного столпа советско-российского литературного либерализма - читатель обратит внимание на новое прозаическое произведение Олеси Николаевой "Мене, текел, фарес", точнее - на заявленный ею литературный жанр оного - "конспект романа" (http://magazines.russ.ru/znamia/2003/5/nik.html). Несколько слов о новом жанре я скажу ниже, а пока должен объяснить, что привело меня, человека далекого от чтения толстых литературных журналов, взяться за внимательное чтение опуса г-жи Николаевой.

Если кому-то последняя известна как деятельница Русского ПЕН-Центра и ведущая поэтического семинара в Литературном институте, то позволю себе сделать допущение, что ее более широкая известность (впрочем, также в достаточно узких кругах) пришла к ней в связи с ее околоцерковной активностью, и, прежде всего, связанной с "дело о. Георгия Кочеткова" и предводительствуемой им общины. Собственно, мои студенты из Свято-Филаретовского института, основателем которого является о. Георгий, и подвигли меня на прочтение сего памятника уходящей эпохи, каковым выступает переживаемый нами ныне момент, по крайней мере, в церковно-историческом плане.

Теперь к вопросу о литературном жанре. Чтобы догадаться, что такое "конспект романа", достаточно иметь знания в области литературы в объеме среднего специального учебного заведения. Любой студент электромеханического техникума или воспитанник духовной семинарии знает, что такое конспект лекций. Это запись всего того, что касается непосредственно сути излагаемого предмета, без разного рода лирики, на которую порой бывают охочи преподаватели. Так и здесь, делая как бы срез некоего сегмента российской церковной жизни последних пары с лишним десятилетий, относящихся ко времени своего прицерковления, автор старается брать, что называется, быка за рога, без всяких там в стиле Толстого лирических длиннот.

Однако доцент Литературного института О.А. Николаева не выступает как открыватель жанра. На самом деле ее "новое" есть ни что иное, как не слишком забытое (пожалуй, даже наоборот, совсем не забытое) "старое". Речь идет о жанре романа-памфлета, непревзойденным мастером которого в истории русской советской литературы остается ныне живущий (и дай Бог ему здоровья!) Иван Михайлович Шевцов с его нетленной "Тлёй" (каламбур огоньковского колумниста Д. Быкова, к заметке которого о творчестве Шевцова мы ниже обратимся), впервые опубликованной в незабвенном 1964 г., на остаточной волне хрущевской борьбы с абстакционизмом в советском изобразительном искусстве. У него тоже бык берется сразу за рога, а нужда в лирических длиннотах просто-напросто отпадает ввиду наличия выдающих глубинный замысел автора моментальных портретов-характеристик его героев – положительных, отрицательных, или же колеблющихся между полюсами "плюс" и "минус", а также их монологов, диалогов и просто реплик, в которых путем нехитрого утрирования четко выражается авторская сверхзадача. Все указанное выше в полной мере реализуется и в произведении Николаевой, обозначенном ею неведомым словосочетанием "конспект романа".

Теперь позволю себе лирическое отступление. Иван Михайлович Шевцов - один из немногих русских советских писателей послевоенной поры, с творчеством которого я в свое время имел охоту ознакомиться, и если не во всем его объеме, то, уж во всяком случае, в лице таких его несомненных шедевров (использую это слово в его прямом французском смысле: chef-d’oeuvre – образцовое произведение, позволяющее судить о мастерстве), как уже упомянутая "Тля", а также "Любовь и ненависть" и "Во имя отца и сына" (последнее название пишу с сохранением авторской орфографии, поскольку речь в данном случае речь идет не о Лицах Пресвятой Троицы, а о столь любимой русской советской литературой 70-х – 80-х гг. проблеме поколенческого преемства). Знакомство это состоялось довольно показательным образом. В начале 80-х годов, и опять же в начале моей духовной и научной карьеры, в тогдашнем Ленинграде судьба свела меня с семьей успешных (и заслуженно) представителей того, что официально именовалось "творческой интеллигенцией". Он был небезызвестным актером театра и кино, она – небесталанной журналисткой. Как и многие их коллеги по классовой, точнее по прослоечной, принадлежности они, сознавая свою полную зависимость от тоталитарного режима, предоставившего им значительные на фоне скудной общесоветской жизни блага, но при этом сохраняя внутреннюю духовную свободу, жили, что называется "с фигой в кармане", что я, как тогда, так и теперь, ни в коем случае не вменяю им в вину. Впрочем, эту "фигу" порой можно было без какого-либо риска и показать. В данном случае таким показом в их открытом доме, в коем перебывал едва ли не весь тогдашний питерский литературно-театрально-киношный бомонд, была книжная полка, висевшая в их артефактическом туалете, где среди разрозненных томов из ПСС Сталина как раз и красовалась шевцовская "Тля". Я, конечно же, знал о творчестве Шевцова, поскольку это была та безусловно знаковая фигура, которая, с одной стороны, небезуспешно использовалась режимом для поддержания соответствующей идеологического заряда у одной части "творческой интеллигенции" и прочего населения, но при этом, с другой стороны, служила клапаном для выпускания пара из другой части той же самой прослойки вместе с потребителями ее творчества. Яркий пример последнего феномена как раз и представляли инвективы в адрес Шевцова на страницах "Юности" времен Полевого, которые, собственно, и дали мне первоначальную информацию об этом писателе.

Когда же в указанное время и в указанном месте я впервые взял в руки и открыл первоисточник, то понял, что меня ждет увлекательное чтение. О советской жизни, точнее о ее духовно-культурной составляющей, могут быть написаны произведения разного рода, будь то мемуары или историко-культурологические исследования (стремящиеся к объективности или же откровенно субъективные, в данном случае не столь важно), но при этом именно романы-памфлеты (при наличии, конечно же, их фактичности и читабельности, что произведениям Шевцова безусловно свойственно) позволяют представить наиболее рельефно и ярко то явление отечественной истории, которое теперь я бы обозначил термином "совкизм". Помню, что, решив продолжить знакомство с творчеством Шевцова, я попросил моих милых знакомцев дать мне на пару дней обнаруженную в их туалете "Тлю", на что получил вежливый, но при этом решительный отказ хозяйки дома, заявившей, что читать ее я могу сколько мне вздумается, но только по месту ее постоянной дислокации. Что ж, артефакт вещь суровая, подумал я, и на следующий день к немалому удивлению знакомого букиниста (он знал меня главным образом как потребителя литературы в области палеославистики по роду моих тогдашних научных интересов) попросил достать мне упомянутую "Тлю" и другие произведения заинтересовавшего меня автора. Мой заказ в течение недели был исполнен, а уже в течение следующей недели я посвятил свой досуг, что называется, проглатыванию шевцовских шедевров. Никогда еще духовную сущность глубоко ненавистного мне совкизма в лице положительных героев Шевцова и их речей (тогда это были "соцреалисты", а в исторической перспективе "русские патриоты", борцы "за духовную идентичность" и "традиционные ценности") я не видел представленной столь четко и ярко. При этом злая карикатура на их идейных противников (тогда "абстракционисты", а в перспективе "либералы", и в любом случае "западники") оказалась также довольно талантливой. И здесь я должен солидаризироваться с Д. Быковым, откликнувшемся в 2000 г. заметкой в "Огоньке" (№ 44) на новую уже неподцензурную публикацию "Тли", который отметил, что, создавая злую карикатуру на советский (именно советский и никакой другой) художественный андеграунд, "очень во многом Шевцов прав". "Я говорю это без тени иронии, - пишет далее Быков, - большинство явлений, попавших под его перо, в самом деле отвратительны. Говорю прежде всего о московских салонах с их снобизмом и гонором, о кружковщине, о самомнении и бездарности большинства отечественных котельных авангардистов - что литературных, что живописных. Я терпеть не могу громогласную и медоточивую советскую поэзию, но и шестидесятники в большинстве своем не смогли ей противопоставить ничего сколько-нибудь приличного. А уж любому, кто бывал на сборищах полуподпольных закомплексованных гениев, не надо объяснять, как мало отношения имели их интриги к литературе и живописи: все это было строго симметрично ситуации в правом лагере. И слева, и справа кричали о зажиме и травле. И доносительство, как это ни печально, процветало с обеих сторон: либералы и прогрессисты точно так же радовались, когда в порядке очистительной грозы влетало пониже спины слишком ретивым славянофилам. И либералы направляли карающую руку партии, и либералы, дорвавшись до власти, решали прежде всего свои проблемы, и либералы шельмовали своих противников". Здесь только следует отметить, что понятия "правые" и "левые", "славянофилы" и "либералы", в рассматриваемом историческом контексте весьма условны. Члены какой-нибудь идейно ориентированной на РПЦЗ православной посиделки рубежа 70-х – 80-х смотрелись по самому факту противостояния "системе" как "либералы" и, в контексте советского конформизма, как "левые" (еще бы, они также требовали свободу для своей совести). Ну, а где теперь оказались иные из их среды, причем не только заслуженные носители фига в кармане, но и реальные "отсиденты"?..

Здесь я должен прервать течение своей мысли, которое должно привести меня к другой мысли Быкова, где он определяет саму сущность шевцовской прозы (выходящую, кстати, за границы жанра), в чем О. Николаева выступает прямым духовным преемником своего старшего со-члена по Союзу писателей СССР, чтобы сказать несколько слов в качестве, пусть и не слишком усердного, но тем не менее достаточно опытного потребителя художественно-литературной продукции. Понятно, что Шевцова нельзя отнести к литературным мастерам мирового уровня. Однако его среднего таланта очеркиста-фельетониста вполне хватало, чтобы составить из чтения его произведений увлекательный досуг, будь то за коньячным фужером (у Шевцова, кстати, употребление коньяка было непременным признаком отрицательного героя) в удобном кресле, или же в вагоне метро на длинном перегоне. С "конспектом романа" Николаевой такой номер не пройдет. Его невозможно читать так, как обычно читают художественную литературу, то есть в часы досуга. Здесь возможен только труд, причем труд тяжкий и упорный, который возможно осуществить лишь только в силу серьезного профессионального интереса. Я этим вовсе не хочу сказать, что опубликованное "Знаменем" произведение является плодом графомании. С результатами последней автору этих строк приходится сталкиваться при знакомстве с иными творениями современной отечественной богословской, религиозно-философской и миссионерской (точнее, контрмиссионерской) литературы, когда довольно убогая и к тому же порой затасканная идейка может начать фонтанировать тоннами макулатуры. Здесь другое. - Жизнь, которая при наличии реальных и вполне узнаваемых прототипов и вошедших уже в анналы истории имевших место ситуаций заменяется авторскими схемами, порой не шибко прорисованными (что будет показано ниже), но при этом призванными привести неискушенного читателя к "правильным" с точки зрения автора выводам.

Но вернемся к вопросу о сущности литературы, которая в свое время выходила из под пера Шевцова. Определяя ее применительно к шевцовской "Тле" (хотя у Ивана Михайловича здесь нашлось бы немало куда как более древних и достославных предшественников в отечественной словесности), Д. Быков отмечает, что здесь имеет место донос. Литературный донос, однако, вещь совершенно особая, при этом в жанровом отношении весьма разнообразная. Это не донос, скажем, в Третье отделенье или в КГБ, с указанием имен, явок и инкриминируемых деяний. Здесь тоталитарная (или стремящаяся быть таковой) идеократия прямо или косвенно, но достаточно четко санкционирует воззвание к себе надлежащих "мастеров слова", преследуя прежде всего цель мобилизации того, что в современном политическом лексиконе называется группой поддержки. И в этом отношении О. Николаева продолжает одну из традиций русской как дореволюционной, так и советской литературы.

Если И.М. Шевцов был принят в СП СССР 1979 г., то О.А. Николаева - уже в 1988-м. Для тех, кто забыл или был еще слишком юн, напомню, что это был год явной смены советских идеологических вех, прошедшей под эгидой празднования 1000-летия того, что на советском языке именовалось "принятием Русью христианства". Одним из заметных по сей день следствий этого явилась претензия политического православия на заполнение т.н. "духовного (иногда, правда, его все же называют "идеологическим") вакуума", якобы образовавшегося после ухода с исторической сцены коммунистической идеократии.

II. Положительный герой "конспекта романа" и его отрицательные герои

Приступая непосредственно к оценке произведения О. Николаевой, должен начать с констатации того, что, несмотря на присутствующую в нем некоторую стилистическую архаику, здесь явно виден весьма смелый, я бы сказал даже рискованный литературный ход. А именно: вопреки устоявшемуся литературному канону в "конспекте романа" практически нет чисто положительных героев, точнее тех, кого советское литературоведение именовало героями социальными. Есть герои чисто отрицательные (о них мой следующий рассказ), которые совершенно в духе русско-советской литературной традиции, понятное дело, какие-то отщепенцы. Большинство героев - "колеблющиеся", причем основные из них оказываются лишь в одной фазе колебания: либо от "плюса" к "минусу", как иконописец игумен Ерм, либо наоборот, как известный (в другом месте он назван знаменитым) писатель Май Стрельбицкий. Понятно, что где-то за горизонтом повествования, поскольку речь идет о, с одной стороны, церковной, а с другой, литературной тусовке последних двух десятилетий, должны быть чисто положительные социальные герои – будь то мудрые иерархи, духоносные старцы (впрочем, имена двух из них и впрямь называются, мимоходом), смиренные и при этом строго православные (понятно, что по версии РПЦ МП) иноки, политически грамотные и деятельные представители белого духовенства, наконец, всецело ориентированная на родную патриархию (как прежде на родную партию) "православная творческая интеллигенция", ну и, знамо дело, русский народ-богоносец, хранитель православной веры и традиционных нравственных устоев. Впрочем, отсутствие подлежащих литературному описанию положительных героев в "конспекте романа" с лихвой восполняется одним, но зато каким героем – лирическим, то есть самим автором, от лица которого и ведется повествование, и который везде и во всем принимает самое активное участие, вынося при этом обо всем правильное суждение.

Теперь обратимся к чисто отрицательным героям. Они в законспектированном романе едва ли не менее важны, чем герои чисто положительные. Все-таки нужно же прежде всего знать: против кого дружим? С учетом прежней "церковно-общественной" деятельности О. Николаевой нетрудно догадаться, кто должен выступать в роли носителя абсолютного зла при описании современной российской церковной жизни. Это, понятное дело, о. Г. Кочетков и активные члены его общины. В схеме (именно в схеме, а не в образе) о. Петра Лаврищева о. Георгий функционально вполне просматривается. Так же как со всей очевидностью просматривается и С.С. Аверинцев в отведенной ему схеме академика Михаила Михайловича Рачковского. Здесь, опять же, по закону жанра романа-памфлета, равно как и по цели романа-доноса, требуется злая карикатура. Последняя может быть сделана на кого угодно, сколь бы не был высок общественный респект ее объекта. В связи с этим можно вспомнить классический пример такой карикатуры на Тургенева, выведенного Достоевским в образе писателя Карамазинова в романе "Бесы". Кстати, общеизвестно, что тогдашней прогрессивной российской общественностью указанный роман воспринимался именно как литературный донос. Понятно, что такими же объектами злой карикатуры могут стать и о. Георгий, и Сергей Сергеевич. Могут. Но под пером О. Николаевой явно не стали. Ну чего, скажем, стоит такая фраза в устах о. Петра Лаврищева: "Наша церковь (читай: кочетковская община – И. П.) и есть единая истинная православная церковь. Община — ее олицетворение. И мы, между прочим, существуем в лоне Московской Патриархии". Я понимаю, что о. Георгия можно не любить как человека, я также понимаю, что можно быть не согласным с его богословскими воззрениями и церковной практикой. Но в последнем случае, будь добр, находись на уровне его церковной культуры. И какая может получиться карикатура, когда в уста пусть и объекта нелюбви вкладывается алогичная абра-кадабра, которую прототип героя при всем желании автора просто не мог произнести в принципе. В любом случае предводительствуемая им община существует в лоне Московского патриархата, а никак не патриархии, то есть патриаршей канцелярии, в лоне которой существовать, прямо скажем, как-то проблематично. Еще абсурднее выглядит то, что автор влагает в уста академика Рачковского. Цитирую:

"— Пока шел к вам, братья и сестры, — начал он (Рачковский – И. П.) с порога, — у меня вертелась все мандельштамовская строка "Я буду метаться по табору улицы темной". Вам не приходило в голову, что по латыни Фавор читается именно как "табор": то есть греческая фита, как мы ее читаем по Рэхлину (так в оригинале назван виднейший немецкий гуманист Иоганн Рейхлин! – И. П), дает латинскую тету в прочтении Эразма. У нас, выходит, фита, у них — тета. Теперь смотрите далее. У нас — вита, у них — бета. У нас — Фавор, у них — Табор.

— Так это что — даже табор темной улицы может быть преображен в Фавор? — спросил Грушин".

Кстати, в схеме "главного редактора Грушина" знающий человек без труда отгадает самого что ни есть реальнейшего главного редактора журнала "Континент" И.И. Виноградова. А что касается приведенной речи Рачковского, то такую безграмотную чушь не только блистательный филолог-классик Аверинцев, но и посредственные выпускники классического отделения филологического факультета, кои имеются среди нынешних знакомцев в священном сане О. Николаевой, никогда бы ни под каким видом не произнесли. Опять же, кто здесь смешон?..

Продолжение следует


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования