Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
12 ноября 13:43Распечатать

Владимир Можегов. ОТ ВОЙНЫ К ВОЙНЕ. Сегодня наши власти лезут из кожи вон, чтобы доказать старушке-Европе, что сталинизм был лучше гитлеризма, но объективно гораздо проще доказать обратное. Часть четвертая


Часть 1 здесь, часть 2 здесь, часть 3 здесь.

1. Удивительно: та всечеловеческая стихия, то мессианское вдохновение, которыми дышали первые годы русской революции (все эти "сны земли" о грядущем коммунистическом царстве), укрощённые, обузданные бетонными стяжками государства воплотились в итоге в нечто, почти неотличимое от классического фашизма. А на другом полюсе Европы тот самый консервативный фашизм, что ещё недавно заключал конкордат с Ватиканом, стал на глазах превращаться в герметическую оккультную секту.

Восток и Запад стремительно двигались к какой-то кульминации. Перед самой войной лишь полулегендарные марксистские догмы и интернационалистская демагогия напоминали о революционных основаниях советского строя (на деле энергия революции, загнанная в модернизацию, стала топливом бюрократической машины и великих строек социализма). А германский национал-социализм, достигнув консистенции дистиллированного нацизма, вспыхнул на своих аристократических вершинах черным бриллиантом чистейшей магии.

Интересно, что сегодня у нас преобладают симпатии именно к такому радикальному типу тоталитаризма. Причем в сталинизме православных вдохновляет именно его государственнический, антиуниверсалистский (то есть, по сути, антихристианский) пафос. Плюс герметизм, бюрократизм, отрицание всечеловечности, да и человечности тоже.

Протоиерей Всеволод Чаплин, например, прямо говорит, что Сталин лучше Ленина, поскольку при нем "навсегда ушли в прошлое бредни о мировой революции как центральном элементе государственной политики… Почти прекратились репрессии против Церкви. Восторжествовала вовсе не та система, которая сложилась после октября 1917-го года". В той же примерно мысленной парадигме существуют и манихейский, настоенный на жгучей ненависти к Западу дуализм архимандрита Тихона (Шевкунова), и реанимированный нацистский оккультизм Александра Дугина, и историософский антисемитизм Константина Душенова, и тоталитарные байки для народа протоиерея Димитрия Смирнова. Всё это – метафизическое ядро сегодняшней нашей религиозности, её мейнстрим. Всем этим начиняются пористые или вовсе полые народные мозги, в которых за двадцать лет перестройки и перепрограммирования не осталось ничего, кроме гуляющего ветра, эгоистических вожделений и традиционного векового язычества.

О христианском универсализме и всемирном братстве народов вспоминают сегодня разве что коммунисты (да и те всё больше напирают на национализм). А идеалисты-народники ХIХ века и вовсе причтены к злодеям. Но ведь если и было в русской революции нечто христианское, то именно здесь – в их всечеловечности, жертвенности, идеализме. Ленин подорвал последние этические основания русской революции, Сталин погасил её мессианский свет. И вот сегодня именно этот, налитый зрелым черным ядом, апофеоз антихристианства вызывает истинный восторг православных. Не правда ли, есть о чём задуматься?

Ларчик, как видно, открывается просто. Дело во всё более нетерпеливом ожидании Вождя, вечной русской тоске по Ивану Грозному и Иосифу Сталину, которые покажут "всем этим", излечат нанесённые национальному самолюбию раны, отомстят за все обиды, наведут железный порядок и восстановят, на зависть врагам, нашу красоту и мощь… И, наконец (чего уж там), бросят к нашим святым ногам все царства мира...

В силу особой актуальности этой темы мы и обратимся теперь со всем вниманием к феномену вождизма.

2. О феномене Сталина спорят не только у нас. Известный словенский философ, последователь Маркса и Лакана Славой Жижек признает отсутствие в европейском научном дискурсе удовлетворительной теории сталинизма, называя скандалом тот факт, что Франкфуртская школа (давшая классическое определение тоталитаризма) так и не сумела объяснить явление сталинизма.

Понять феномен Сталина, наверное, и невозможно, не поняв феномена революции в целом. Мнения же о самой революции расходятся, как мы видим, в диапазоне от "люциферианский бунт против Бога" (митрополит Анастасий (Грибановский)) до "борьбы с антихристом", которым русские революционеры искренне полагали царя. Очевидно, конечно, и то, что без революции христианства никакие революции Нового времени с их пафосом освобождения человеческой личности были бы невозможны.

Но если прав Томас Манн, говоривший о немецком романтизме как бесконечной, устремлённой в будущее, революции ("будущее – лучший из миров" - Новалис), то, несомненно, самым тотальным "революционером духа" Нового времени следует признать Гегеля (в диалектике которого легко распознать узаконенный, прирученный и поставленный на службу "мировому духу" жизненный порыв романтиков). В Гегеле манифестация человеческого (сверхчеловеческого) "я" достигает кульминации (я не проводник истины, я сам истина, – заявил как-то Гегель своим ученикам). Не случайно и то, что явление Гегеля совпало во времени с явлением Наполеона, оседлавшего стихию Великой французской революции.

Освальд Шпенглер указал на Наполеона как на кульминационный момент европейской истории, который обозначил конец западной культуры и вступление Европы в заключительную фазу цивилизации и цезаризма. Наступает время, говорил мрачный германский пророк, когда лишь великий одиночка будет повелевать обессиленными массами феллахов, выступающих в роли убойного скота. Цезарь ещё может вернуться, и вернется непременно, второго Гете уже не будет никогда. Человечество ожидают грандиозные войны "цезарей" за власть и добычу, потоки крови и долготерпение жалких дрожащих стад.

В сущности, Шпенглер оказался прав: и в диагнозе, и в сценариях. В ХХ веке "мировой дух на коне" (Гегель о Наполеоне) изрядно опустившись, обрел черты жутковатой пародии. Ленин, Муссолини, Сталин и Гитлер – всё это, прежде всего, удачливые авантюристы, вполне заурядные, не блещущие ни умом, ни силой духа, политические паяцы, кумиры толпы. Сегодня, в динамике дальнейшего обнищания духа, их сменили поп-звезды, а политика окончательно выродилась в искусство манипуляции.

Но ведь и сами народы, все эти, по слову Шопенгауэра, "миллионы существ, по большей части бесконечно эгоистичных, нечестивых, несправедливых, нечестных, завистливых, злых, к тому же крайне ограниченных и упрямых", во всякий момент времени заслуживают свою "власть от Бога", не правда ли?

В начале ХХ века распад гегелевской системы породил две величайшие романтические утопии ХХ века – коммунизм и фашизм. К концу 30-х уже не тоталитарные доктрины, а их вожди задавали ритм времени. Крупные аллигаторы-менеджеры (Гитлер и Сталин) размышляли о том, как наиболее эффективно прибрать к рукам остальной мир, диктаторы-барыги поменьше решали свои сугубо местные задачки, разбираясь со своими евреями, цыганами, коммунистами. Единство целей диктовало и однотипность воплощений: культ государства, милитаризм, спортивный стиль – магистральный бренд времени.

Вхождение идеологий в кульминационную фазу вождизма – вот чем, по-видимому, объясняются все эти трансформации режимов и их бросающаяся в глаза однотипность.

3. Как же свершалось это превращение "мирового духа"? История по Гегелю – это "самораскрытие мирового духа во времени". Герой – "момент мирового духа", на стороне которого "абсолютное право, вместе с тем, ещё и природное. Поистине, – особое право" (в общем, классическая проблема Раскольникова: "Тварь я дрожащая или право имею?")

От растворившего Бога и человека в тотальности мирового духа Гегеля до Гитлера оставалось сделать два роковых шага – через "белокурую бестию" Ницше и презрительно-гордый фатализм самого Шпенглера (по сравнению с философией которого марксизм – не более чем "голубой идеалистический туман", как метко заметил Томас Манн). Ну и, конечно, через мировую империалистическую войну…

Марксизм, напрямую вышедший из гегельянства, детерминировал историю не менее жестко, чем Шпенглер (для которого впереди она являла лишь фатальную неизбежность героической гибели духа), но проще и оптимистичней. Маркса культура и дух, по-видимому, не интересовали вовсе. Всё же прочее прогрессивное человечество впереди ожидало счастливое царство социализма. Причем объективный, жестко детерминированный исторический закон давал пролетариату безупречную этическую санкцию: поскольку социализм объективно неизбежен, у авангарда истории есть полное (и даже священное!) право ускорить ход колеса истории, взорвав существующий порядок вещей. Из "всесильного и верного" следует закономерный практический вывод ленинизма: направленность на захват власти, разрушение старого мира, на руинах которого "мировой дух", следуя "объективным законам", возведет здание нового счастливого человечества. Отсюда вытекала тотальная диктатура Партии, этой адской машины, которая должна стать детонатором, запалом социального взрыва, все винтики которой должны работать, как часы. Окончательный вывод Сталина – диктатура личной власти, встающей над партийным механизмом. Вот так "мировой дух" на коне, растоптав остатки этики, законно торжествовал в зените идеи, гарцуя на гекатомбах трупов.

Похожую эволюцию по воплощению демиурга-сверхчеловека проделывал и фашизм, идя направо от гегельянства. Завершая каждый свой путь трансформации, два одиночества встретились по ту сторону (добра и зла) круглой земли. Как тезис и антитезис. Их неизбежным синтезом стала Вторая Мировая война (се – диалектика!)

Именно здесь, в фазе вождя, змея диалектики обретала свою главу, открывала пасть и показывала, шипя, свой раздвоенный язык.

4. Если же внимательно взглянуть теперь на два типа фашизма, два его актуальные (Третий Рейх и Третий Интернационал) вывода из традиционалистского (Третий Рим Муссолини) предиката, то можно заметить, что у Сталина получилось даже нечто более классическое, чем у Гитлера.

Своеобразие сталинского фашизма не только в том, что он порождён из самого чрева революции (Бонапарт тоже порождён революцией), но и его вездесущий бюрократизм. Ни корпоративизм Муссолини, ни национал-социализм Гитлера не знают столь всеобъемлющей власти бюрократии. Здесь в полной мере проявились природные, восточные, азиатские черты сталинизма (ещё, быть может, более яркие в китайском маоизме, с его традиционном конфуцианском сведением всей полноты бытия личности к функции государства).

Сталинский строй – это нормальная восточная деспотия, типичная Вавилония с её сакральными центрами-зиккуратами, служащими одновременно житницами, храмами, обиталищами вождя-полубога, жречества и бюрократии. Подобные таинища-исполкомы и по сей день остаются метафизическими центрами всякого российского города.

5. И всё же, есть ли принципиальная разница между Сталиным и Гитлером? Славой Жижек видит её в масштабах иррациональности двух режимов: в нацистской Германии человек мог уцелеть, поддерживая видимость "нормальной" повседневной жизни, если он не участвовал в какой-либо оппозиционной деятельности (и, конечно, если он не был евреем). При Сталине же, особенно в конце 1930-х годов, никто не чувствовал себя в безопасности, каждый мог быть неожиданно "разоблачен", арестован и расстрелян как предатель. Иррациональность нацизма была "сконденсирована" в антисемитизме – в вере в еврейский заговор, в то время как иррациональность сталинизма охватывала всю социальную структуру общества. По этой же причине нацистские полицейские детективы были заняты поисками доказательств, когда преследовали политических оппозиционеров, в то время как сталинские следователи спокойно фабриковали "свидетельские показания", изобретали заговоры и т.д.

Тотальность объективного Закона, Универсального Разума, неумолимого, как Страшный Суд, пытающего всех и каждого о чистоте помышлений – показательная черта сталинизма. При этом и сам вождь-полубог (образ Универсального Разума) как будто, видимо для всех, подчинён высшему Закону. В доказательство Жижек приводит следующие примеры: Нацистский лидер, произнеся речь, стоял и молча принимал аплодисменты, но при сталинском режиме, когда в конце речи вождя раздавались обязательные аплодисменты, он стоял и присоединялся к ним. В фильме Эрнста Любича "Быть или не быть" Гитлер в ответ на нацистский салют поднимает руку и говорит: "Хайль мне!" Это чистый юмор, потому что такое не могло произойти в реальности, в то время как Сталин действительно провозглашал "хайль себе", когда присоединялся к аплодировавшему залу. Чего стоит хотя бы тот факт, что в день рождения Сталина заключенные должны были слать ему поздравительные телеграммы из недр ГУЛАГа; при этом нельзя себе представить еврея, посылающего подобную телеграмму Гитлеру из Аушвица. Это сравнение отдает дурным тоном, но мне было трудно от него удержаться: уж очень наглядно оно подтверждает тезис о том, что при Сталине господствующая идеология предусматривала пространство, в котором лидер и его народ могли встретиться как слуги Исторического Разума. При Сталине все были - теоретически – равны.

Здесь, конечно, самое время вспомнить Ивана Грозного – одновременно карающего судию и кающегося грешника. Грозный – это неимоверные "два в одном", параноидально-трагический, титанический синтез Бога и человека. Как истинный Царь, Грозный есть законный образ Первообраза (так учит непобедимо-верный греческий "Диамат"), на которого самим Провидением возложена роль разящего ангела Страшного Суда. И народ в принципе не сомневается в его праве творить земной суд по образу Небесного ("То земной едет бог, То отец наш казнить нас изволит"). Не сомневается в принципе и митрополит Филипп, лишь призывая тирана к бóльшей мягкости. Подобных "диссидентов-коммунистов", желающих улучшить, умягчить наличное социалистическое счастье, в гитлеровской Германии не было, "ни одного человека, который выступал бы за "нацизм с человеческим лицом", замечает Жижек.

Иррациональность нацизма целиком заключалась в его антисемитизме и избранности индо-ариев как носителей культуры и священного духа. В вине евреев нацистский разум находил неколебимый камень истины, утвердившись на котором и создавал свою причудливую картину мира (вся эта "коперниковская революция" теорий полой земли, с черным мистическим солнцем и прочими оккультными штучками). Но даже в своих теософских увлечениях гитлеризм оставался рациональным до жути. Последний выход из затруднений, при всем утонченном аристократическом магизме, был ясен и ребенку: всеобщее счастье должно наступить с окончательным решением еврейского вопроса.

Если иррационализм нацизма был заключен в железное рациональное ядро, иррационализм сталинизма был поистине тотален. В конце жизни Сталин начал подозревать в заговоре против себя даже свою жену, ещё немного, и, возможно, заподозрил бы и самого себя. Здесь мы уже чуем опаляющее дыхание священного безумия, а в нем проблески возможного метафизического выхода. Конечно, и у Гитлера оставался шанс заподозрить себя в еврействе. И все же последнее тянет, скорее, на кич, чем на трагедию Эсхила.

Похоже, именно здесь несносный немецкий рационализм с его безжалостной серьезностью (хронически неизлечимой болезнью консерваторов) напоролся на апофатический русский "авось" с его иррациональным доверием к жизни и – проиграл.

Славой Жижек объясняет суть дела совсем просто: Сталинизм воспринимал себя как часть традиции Просвещения, согласно которой правда доступна любому разумному человеку, независимо от степени его извращенности, вследствие чего каждый должен отвечать за свои преступления. Для нацистов же вина евреев являлась фактом их биологической конституции: не было никакой необходимости доказывать, что они виновны, их вина состояла в том, что они были евреями…

6. Сегодня наши власти лезут из кожи вон, чтобы доказать старушке-Европе, что сталинизм был лучше гитлеризма, но объективно гораздо проще доказать обратное. Гитлеризм с его свободой вероисповедания и частной собственности был гораздо "либеральнее" сталинизма. Да и демократии, и социализма у Гитлера с Муссолини (при всем к ним отвращении последнего) было побольше, чем у отца народов.

По масштабам репрессий сталинский режим также далеко оставил позади гитлеровский. Не всё просто и с началом войны (в разжигании которой Гитлер не без убедительности винил Запад). Ждать неприятностей от добродушных немецких парней из регулярных частей Абвера (стоящих вместе с русскими во вновь открываемых православных храмах) поводов у мирного населения было меньше чем от большевиков. Да и жить при немцах, которые, заняв очередной населенный пункт и расстреляв горстку коммунистов, как правило, больше не терроризировали народ (ситуация несколько изменилась с началом партизанской войны), зачастую действительно становилось "лучше и веселее"…

Правда, оставались спецподразделения СС, совершающие свою рутинную, неприятную, но столь необходимую для будущего кристального арийского человечества работу… Это и была единственная, в сущности, заковыка: "еврейский вопрос" – вечный камень преткновения и соблазна. На нём и споткнулся фашизм. Основанный на духовности и культуре, славящий Вагнера и Гёте, нацизм проиграл антинациональной и антикультурной "социальности" марксизма и демократической "цивилизации" либерализма, уравнивающего толпы "независимой сволочи"  (определение народа по Шопенгауэру), лишь в одном маленьком пункте. Том самом, который Пушкин обозначил как "милость к падшим"…

И как бы высоко ни возвышался блистательный арийский дух над морем дикой орды немытого большевизма, но одно дело, когда каждый ходит "под Богом" и может в любую минуту ждать над собой расправы, и нечто иное – эта методичная, рациональная до жути машина уничтожения.

У Венедикта Ерофеева в записных книжках есть рассказ об одной такой "акции", когда из горстки приговоренных к расстрелу пациентов психбольницы, на которых наставлены дула шмайсеров, вдруг доносится: Что вы делаете, сумасшедшие? – что называется не в бровь, а в глаз.

Думается, что русского человека ужаснула именно эта сверхрациональность нацизма, эти методичные, как завтрак, обед и ужин, расстрелы евреев, цыган, пациентов психлечебниц… Они обнажили природу фашизма, вызвав неописуемый ужас и отвращение русской души – да, дикой, темной и беззаконной, но и софийной, космичной, всечеловечной… Свою роль, конечно, сыграла и многолетняя, овеянная революционной романтикой, интернациональная пропаганда большевиков. И, в конце концов, от уважительного "Герман идет", которым (особенно, на Украине и Белоруссии) встречали в первые дни войны освободителей от большевизма, не осталось и следа.

Когда-то эта дикая русская всечеловечность принесла победу большевикам в гражданской войне (дело не в "предательстве" Антанты и не в беспринципности Ленина (подлинного змея-искусителя, соблазнившего народ несбыточными мечтами); белым просто оказалось нечего противопоставить духовной силе большевистской идеи). Теперь она же побеждала "белокурую бестию" нацизма во Второй Мировой.

7. Поскольку актуальность вещей, которых мы коснулись, как никогда велика, ещё раз попробуем внимательно взглянуть на них с христианской точки зрения.

Как истинные "дети модерна", большевизм и национал-социализм не могли существовать иначе как в контексте "мирового зла" (истоком идеологии модерна является, конечно, христианство). Но если большевизм объявлял врагом, стоявшим на пути к всечеловеческому счастью, класс "эксплуататоров", то нацизм ставил под подозрение саму человеческую природу. Конечно, уже сама принадлежность к классу, рождение в семье дворянина или священника делала "буржуя" неблагонадежным для царства социализма. И всё же врагом делал его, прежде всего, "злой выбор", пусть и обусловленный природой, но не предопределенный ей. Преступлением был грех личности, но не природы. И если враг принимал "истинную веру", он становился другом. Национал-социализм такую возможность перерождения исключал в принципе.

Классово чуждый "эксплуататор" большевиков мог "перековаться", исправиться (чему и был посвящен грандиозный проект строек социализма). "Бывший" (ветхий человек) мог покаяться, стать новым человеком и войти в обетованную землю – социалистическую семью счастливых народов. Еврей, сумасшедший, расово неполноценный, был такой возможности лишен в принципе. Он был приговорен своим происхождением.

Богоборческая доктрина большевизма, питавшаяся псевдобиблейским и псевдохристианским хилиазмом, всё же утверждала любовь (пусть и только в будущем, в грядущей "эре милосердия"), объявляя её концом (как и Православие, кстати). Отрицая Бога, она всё же утверждала человечество – икону Бога. Национал-социализм исправлял ошибку Бога, создавшего еврея – евреем, цыгана – цыганом, славянина – славянином, и был, таким образом, откровенной хулой на Духа.

Правда, классический итальянский фашизм, обожествлявший государство, но не нацию, был этого лишен. Но и Муссолини, в конце концов, пришлось принять гитлеровскую ревизию фашизма. И не потому только, что "так обстоятельства сложились", а потому, что имманентно она уже содержалась в его "фашистской доктрине".

Фашизм объявлял богом государство, национал-социализм – нацию, коммунизм – класс. Народной же русской стихии, совращенной большевиками и Лениным, грезилась там, в светлом будущем, Святая София – преображённое человечество. (Неслучайно на революционные годы приходится расцвет символизма и русского космизма: Вл. Соловьев, А. Блок, Н. Федоров, К. Циолковский, В. Вернадский).

Русская революция решала не только вопрос "социальной справедливости", но, прежде всего, вопрос: что есть истина? И брат шел на брата за "истинную веру", отличную от природной, родственной связи (ибо: враги человеку домашние его). И даже в пресловутом Павлике Морозове, тысячу раз охаянном, звучал пафос почти христианский (с почти антихристовым, естественно, искушением), утверждающий примат истины, которая выше всякого плотского родства. Здесь ставился выбор поистине экзистенциальный. Вспомним Достоевского с его: если мне докажут, что истина и Христос – не одно и то же, я предпочту остаться с Христом. Только если у Достоевского побеждала "любовь", то у большевиков – "истина", т.е. идеология.

И нельзя не согласиться с Х.Ортегой-и-Гассетом: "Какова бы ни была суть большевизма, это грандиозный пример человеческого замысла. Люди взяли на себя судьбу переустройства, и напряженная жизнь их – подвижничество, внушенное верой".

Даже задушенная сталинской деспотией, эта вера не умерла, продолжая дышать под бетонным спудом государственной машины. Потому что в своих природных глубинах большевизм оставался все тем же еврейским мессианизмом – чудом Моисея, ведущего "избранный народ" к обетованной земле – светлому коммунистическому завтра.

"Сумрачный германский гений" эту веру в чудо, в преображение жизни отверг, заменив теософией, оккультным орденом избранных сверхчеловеков, отменив человека как принцип. Вот против чего, в конечном счете, восстало русское сердце.

Итак, скажем ещё раз: оккультную машину гитлеризма победил не Сталин, не коммунизм, не заградотряды, не русские морозы, не пафос Государства и даже не "Православие" (как уже пытаются представить новейшие идеологи), а русская всечеловечность, воспитанная пушкинской "милостью к падшим".

Верно, как говорит Виктор Астафьев, что гитлеровская военная машина захлебнулась в русской крови, которой не жалел Сталин (такое же "воплощение мирового духа" как Ленин, Николай II, Иван Грозный, Наполеон, Гегель, Ницше). Нацизм проиграл раньше, когда явил свою нечеловеческую сущность, когда его солнцеликого, самоутверждающегося сверхчеловека отвергла и поглотила всечеловеческая стихия русского сердца.

Однако картина войны была бы не полной, если бы мы умолчали ещё об одной её кровавой странице, до сих пор замалчиваемой у нас – о той страшной картине зверств и разрушений, учиненных Красной армией на немецких территориях. Но об этом, как и о сегодняшних тенденциях тоталитаризма в России и мире, – в заключительной части наших заметок.

Окончание следует


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-16 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования