Кончина Сергея Сергеевича Аверинцева, последовавшая в субботу, 21 февраля, накануне Великого Поста, лишь мимоходом промелькнула в новостных лентах агентств, а между тем событие это из разряда тех, что зовут "эпохальными". Лишь переселение в иные обители людей, которые знаменовали эпоху, может стать ее действительным завершением. И как будто по мановению невидимой длани крупно и рельефно выступают на историческом полотне те события и обозначаются те вехи, которые оставил на нем ушедший. Сергей Сергеевич и сам, как говорят в таких случаях, был эпохой. В нем сочеталось множество черт типических, узнаваемых из культурного контекста, но все вместе делало из него человека уникального и нетипического. Для характеристики его еще придет час, но, пожалуй, то, что приходит на ум сразу же, – это понятие "культура". С.С. был таким воплощением жизни культурой, интереса к ней и любви к каждой ее мелочи, что разные срезы его "культурного времени" составляли разные элементы его личности. Семейная традиция даровала ему любовь и интерес к словесности (он много писал на тему "литература и словесность"), жизнь русской литературой и, прежде всего, поэзией. В первую очередь, поэзией т.н. Серебряного Века. Это был уникальный культурный код, по которому люди опознавали принадлежащих к особенному сословию. Университетская классическая среда одарила его изощренным филологическим инструментарием и методом, а также приобщила окончательно к миру классической древности. Именно в среде профессоров того времени Петровского, Соболевского, Ж.С. Покровской акмеистическая "тоска по мировой культуре" становилась величественным зданием "мировой культуры". Стремление к целостности, преодоление дробности стали важны для Аверинцева-антиковеда. Его первая монография о "Параллельных жизнеописаниях" Плутарха (защищенная как кандидатская диссертация) была написана в методологических и стилистических рамках классического антиковедения. Свободное и художественное оперирование трудами и построениями немецких столпов классической филологии вроде Роде, Виламовица и Бласса, поражавшее невежественных современников, уже в этой первой книге Аверинцева становилось чертой не только его методологии, но и собственного стиля. Научная проза, безусловно, обладает своей стилистикой. Такие ученые, как Ф. Зелинский и Л. Карсавин, старались, чтобы их труды стали не только научно содержательными, но и художественно ценными. Именно по этому пути пошел Аверинцев. Литературная составляющая, внимательная, любовная трактовка стилистики языка смыкала его научную прозу с прозой Мандельштама, которой он восхищался. Его вторая монография, пожалуй, наиболее известная "Поэтика византийской литературы", название которой перекликается с трудом Д.С. Лихачева о древнерусской литературе, была написана уже неповторимым слогом Аверинцева, в котором спрессованный смысл раскручивался подобно пружине. На многих людей этот язык производил почти магическое впечатление – да это и была т.н. "магия слова" - так что изложенные этим языком научные факты или просто исторические обстоятельства приобретали характер откровения. Во многом благодаря Аверинцеву византинистика вообще и патристика в частности (а книга это была по большей части посвящена именно патристике) вышли из искусственной тени и приобрели в среде советской интеллигенции даже несколько культовый оттенок. Эта "византийскость" существовала параллельно с официальной византинистикой с ее проблемами "континуитета-дисконтинуитета", аграрными вопросам, проблемой фемного строя, чертами феодализма и другими специально-историческими вопросами, не имеющими общекультурного значения. Патристика, то есть творения византийских отцов Церкви, хотя и была формально запрещенной, но именно под видом "анализа культуры" ее позволили, и Аверинцев стал почти единственным русским профессором патрологии. Благодаря удивительному стечению обстоятельств (С.С. спустя много лет пересказывал мне просто детективную историю этого предприятия) в свет вышел отдельный том "Философской энциклопедии" с его статьями, посвященными отцам Церкви. И книга, и статьи его были не только научным, но и религиозным явлением. Они вводили в интеллектуальный мир интеллигенции святоотеческие творения, святоотеческую мысль, показывали совместимость культуры и религиозной веры. Тот факт, что Аверинцев был православным и не скрывал этого, сам по себе делал его центром притяжения интеллектуального православия. Другие стороны его дарования и другие области интересов – и византийское, и древнерусское искусство, и западная схоластика, и мистическая традиция, и преодоление фрейдизма в философии Юнга, и история платонизма и неоплатонизма вплоть до А.Ф. Лосева (которому он посвятил отдельную статью) – все эти области, в которых раскрылся талант Аверинцева, имели религиозное измерение. И вот тут можно, пожалуй, сказать о главном – Сергей Сергеевич определял себя самого как "комментатора комментариев", его задача, его роль виделась ему в привлечении внимания, в создании "школы медленного чтения", в которой полотно культуры раскрывается в сложности переплетений. Для Аверинцева именно в сложности структуры находилась та "прекрасная ясность", о которой грезили акмеисты в начале ХХ в. После крушения коммунистического режима Сергей Сергеевич, как все люди его круга ненавидевший (это единственный, пожалуй, случай, когда в отношении него можно употребить это слово) советскую диктатуру и то, что она сделала с народом и с культурой, пошел в Верховный совет, где поддерживал академика А.А. Сахарова и где в большой степени сформировалось его четкое убеждение в необходимости демократического пути новой России и демонтажа структуры советского общества. Впрочем, энтузиазм этого времени мало затронул Аверинцева, быстро вернувшегося к своим просветительским и научным трудам. Огромное количество публичных лекций, прочитанное им, свидетельствует о том, что он принимал этот свой труд всерьез. Об Аверинцеве и гранях его таланта можно говорить долго – и все равно что-нибудь упустишь. Он был внимательным слушателем, деликатным научным руководителем с гигантской научной интуицией – это могут вспомнить его ученики. Вдумчивым и увлекающимся собеседником. Переводчиком и стихотворцем. Но не об этом мне хотелось бы сказать сейчас. Аверинцев был верующим православным христианином. Но христианство его было внутренним убеждением и жизнью в Свете Евангелия. Слово Божие было для него одним из самых важных спутников – много трудов он отдал переводам из Священного Писания как Ветхого, так и Нового Заветов. Он старался совместить две стороны своего служения, своего понимания – служение русскому языку и проникновенное глубинное понимание оригинала – греческого, латинского, древнееврейского… Он критически относился к канонической акривии и не признавал абсолютного значения "перегородок, не доходящих до неба". Среди духовных лиц, оказавших на него влияние, он называл, во-первых, митрополита Антония Сурожского и, во-вторых, митрополита Никодима (Ротова), с которым он много раз беседовал. Сергей Сергеевич мало выступал (и по-настоящему мало интересовался) т.н. церковной политикой. Он лишь один раз выступил по церковно-политическому вопросу, написав статью "Мы и наши иерархи", в которой неожиданно резко противопоставил иерархию РПЦ МП, которой присущи все слабости и немощи нашего времени, химере "церковной альтернативы", созданной "правым" диссидентским сознанием, опиравшимся на миф о Зарубежной Церкви, "заповеднике Святой Руси". Выбор для Аверинцева был очевиден – сектантской узости он противопоставлял широту вселенской "греко-кафолической" Церкви. Именно в РПЦ МП со всеми слабостями ее иерархов он находил любезную его сердцу широту и открытость для экуменизма. Он был и оставался, подобно Соловьеву,христианином "Вселенской Неразделенной Церкви" - считал правильным молиться и причащаться в католических храмах, любил и переводил Фому Аквинского, Честертона и Льюиса, беседовал, молился и находил общий язык с Папой Римским. И вместе с тем искренне любил византийскую и древнерусскую иконопись и церковное зодчество, святоотеческую литературу, простой русский церковный народ. Его сердце не принимало религиозной узости, и в душе он был миссионером. Его переводы из отцов Церкви также были миссионерским делом. Среди тех трансформаций, которые постигли РПЦ МП в постсоветский период, он нашел церковный приют в миссионерской общине о. Георгия Кочеткова и очень скорбел о гонениях, которым подвергло о. Георгия церковное начальство, взявшее новый курс на "закрытость". С любовью и воодушевлением Сергей Сергеевич проповедовал в храме общины и с удовольствием читал лекции в Свято-Филаретовской школе. Обстоятельства жизни сложились так, что он уехал в Австрию и стал профессором русской литературы в Венском университете. Как к служению продолжал он относиться к своим выступлениям и перед западной аудиторией – свидетельствуя о неразделенной вере Востока и Запада, он хотел противопоставить ее безверию и постхристианскому скептицизму, воцарившемуся в умах западных людей. Аверинцев был человеком ХХ века, принадлежал к поколению, сформировавшемуся в 60-е гг. Но при этом он категорически не был "шестидесятником". Скорее, он был странником, носителем той великой русской культуры и того типа верующего русского интеллигента, который почти бесследно канул в катаклизмах русской истории начала ХХ в. Но, принадлежа культурно всем эпохам, где было его сердце, он оставался человеком своего времени. Он так и сказал в одной своей статье, относящейся к отдаленным героям века IV: "Быть или не быть человеком своего времени – выбора у них не было". И своим образом он запечатлел это время. Вечная ему память! Алексей Муравьев, для "Портала-Credo.Ru" |
