Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Комментарий дняАрхив публикаций ]
Распечатать

Последний православный алхимик. Священник Павел Флоренский - суфий эпохи псевдоморфозы и жертва своей же утопии


Оценивать и переоценивать фигуру Павла Флоренского, священника, ученого, идеолога и зека, в тысячу первый раз слишком затруднительно. Это уже сделано не раз и с разным успехом. Столь же бессмысленно и произносить в тысячу первый раз ему хвалу как "гению христианской идеи и новомученику". Это был человек глубоко и по-своему верующий и жестоко убитый чекистами по разнарядке. Но попытаться все же разобраться, кем стал для нас священник Павел Флоренский все же стоит.

Философы, много писавшие о Флоренском, к статьям которых придется неизбежно апеллировать, прежде всего Н.К. Гаврюшин и С.С. Хоружий, неоднократно отмечали, что Флоренский – "очень нетипичная фигура для русского православия и русской философии". Начнем именно с философии Флоренского. В чеканной формулировке Г. Шпета мысль Флоренского - это "псевдофилософия", платоническая метафизика, выдаваемая за христианскую. Эта жесткая оценка, с которою солидарен и Гаврюшин, обусловлена тем, что "никакого собственно философского осмысления христианской культуры по большому счету здесь не происходило". И дело в том, что, будучи человеком культуры, Флоренский отгораживался от этой культуры как от "не целостной", не единой.

Его философская эволюция сама по себе интересна и показательна для человека и мыслителя его времени: пережитое и прочувствованное в юности толстовство – математический идеализм – мистическое всеединство – "православный софийный" пантеизм – учение о новом космосе и новом человеке. Пойдем по порядку. Толстовство особенно остро ставит вопрос о нравственности, которая выносилась культурой декаданса за скобки как внеэстетическое. Флоровский, человек внутренне страстный и горячий, "застыл" в нравственной чистоте и надел на себя маску холодного и непроницаемого "идеолога". Его природный темперамент все же прорывался порой, особенно в его семейных историях (с сестрой Ольгой и т.д.), но холодность его отмечали многие (в этом смысле особенно показательны воспоминания Дурылина).

В математический пантеизм он уверовал позднее, и эту веру отчасти сохранил до конца. Гаврюшин пишет, что по своему умонастроению П.А. Флоренский был "весьма близок ученым XVIII в. Р.И. Бошковичу, П. Лапласу, мечтавшим выразить "единой формулой" все законы мироздания". Сам Флоренский писал об этом так: "Все возможные закономерности бытия уже содержатся в чистой математике, как первом конкретном, а потому доступном использованию, самообнаружении принципов мышления". Иначе говоря, метафизически Флоренский ставил формулу прежде бытия, мысль прежде сущего, но не как вещь, а как символ. Все же он был в большой степени пост-аристотелевским (и, разумеется, пост-патристическим) эмпириком. "Я весь в Гете-Фарадеевском мироощущении и миропонимании, - писал он, - (...) Ближе к действительности, ближе к жизни мира – таково мое направление. Ведь не без причины я ушел в свое время в электротехническое материаловедение". Иначе говоря, эта химико-механическая методология в сильнейшей степени определяла его мировоззрение и в дальнейшем.

Мистический символизм или даже "каббализм" всеединства Флоренский пережил в связи с тогдашними дискуссиями вокруг мыли В.С. Соловьева и почти всеобщим увлечением гностицизмом как "новым откровением". При том что Флоренский резко отрицал, скажем, спиритизм, равно как и грубые проявления теософии, он сам неизбежно смещался от христианского умеренного реализма в сторону математизированного неогностического пантеизма, что предопределяло его расхождение с православной традицией. Математизируя и ипостазируя космос, Флоренский подходит вплотную к гностической эманационной взаимозависимости всего сущего: "Геометрическая точка как символ одинаково репрезентирует и Бога-Отца, и каббалистических персонажей: В онтологии точка Начало, Единица, Бог-Отец, Йот каббалистической философии... Эн-Соф".

Традиция синодального богословия была неспособна дать ответ на многие вопросы, которые волновали Флоренского и его читателей, ибо она сама эту традицию забыла. Флоренский оказался кем-то вроде суфия эпохи псевдоморфозы и схоластики. Центральная тема его мысли – всеединство как активная борьба с естественным вытеснением, энтропией: "В естественном состоянии менее благородные виды растений и животных забивают и вытесняют более благородные, как, равным образом, низшие формы энергии и материи сменяют более высокие. Лишь установкою культурных барьеров можно бороться против этого разложения в мировом процессе". Он отдавал себе отчет и в социальной реальности такой энтропии, благо наличная реальность тому способствовала. И он делает из этого свои выводы в плане активного действия – начинает развивать идею культивации нового человека.

С православной традицией Флоренский расходился все сильнее и сильнее. На его главную книгу "Столп и утверждение истины" обрушился разом и поток почитания (среди адептов были даже Бердяев и Флоровский), и поток критики со стороны православных богословов. Сила этой книги была не в конкретных результатах, как отмечает тот же Гаврюшин, а "именно в умении через якобы конкретное сопряжение разных подходов и планов бытия привести читателя и слушателя к состоянию некоего иррационального quasi-понимания, к "любезной непонятности", втягивающей в мистическое мироощущение. "Это гибкая и растяжимая сеть, – писал сам Флоренский по поводу одного из своих экскурсов, – имеющая уловить современное сознание, но над дальнейшим плетением ее пусть трудятся уловленные".

Маяк онтологизма и всеединства ведет его и дальше. Осознавая явное противоречие наличной синодальной действительности и православия, Флоренский выбирает "третий путь", путь христианского гностика (в смысле Климента и Оригена). Он предсказывает конец Церкви в ее традиционных формах. В 1933 г. Флоренский заявляет, что православная Церковь скоро вообще существовать не будет, она исчезнет. К скептицизму относительно формы существования Церкви его также подтолкнули споры вокруг имяславия. Предоставив свой философский систематически-мистический ум как инструмент для защиты имяславцев (которым он по своим внутренним пантеистически-реалистическим мотивам искренне сочувствовал), он не имел успеха. Дискуссия кончилась разгромом имяславия именно потому, что велась внутри синодальной конторы и средствами консистории. А для о. Флоренского Имя Божие было прежде всего символом, но символом особенным, живым и ипостасным символом Бытия. Развивая чисто богословскую интуицию имяславцев, постулировавших, что "Имя Божие есть Сам Бог", Флоренский в духе присущего ему мистического онтологизма поясняет, что "должно говориться: Имя Божие есть Бог и именно Сам Бог, но Бог не есть ни имя Его, ни Самое Имя Его".

Новое учение, к которому от мистического онтологизма эволюционирует о. Павел, можно назвать технологически-мистическим утопизмом. Оно окрашено уже в почти фурьеристские тона и выражено в статье Флоренского о государственном устройстве будущего. Он начинает строить утопию едва ли не в духе Н. Федорова, но без некромантики (или некро-романтики). Приходится, увы, согласиться с Гаврюшиным, пишущим, что "к православию все эти построения никакого отношения иметь не могут". Не могут уже в силу своего утопизма и технологизма.

И тут мы подходим к узкому месту в оценке о. Флоренского. Выступив в конце 1920-х гг. с фактическим учением о новом мышлении и новом человеке, он попал в опасный, хотя и поверхностный) резонанс с коммунистической идеологией. Неслучайно П.А. Флоренский принял революцию без видимых колебаний. Он согласился участвовать в описании художественных ценностей Троице-Сергиевой Лавры и в создании в ней музея, читал лекции в Высших художественно-технических мастерских. Из Лавры он хотел сделать новый вселенско-космический центр, "энтелехию русской идеи", святилище нового эллинства, хранящего "Прометев огонь Эллады", монастырь должен был, по его идее, стать "русскими Афинами"… Н. Гаврюшин по этому поводу едко, но справедливо замечает: "Невольно закрадывается подозрение, что о Иерусалиме здесь забудут совсем...".

Как мыслитель несколько даже алхимического склада он нуждался в научной лаборатории, и с 1920 г. Флоренский получает ее на московском заводе "Карболит", он работает на проекты Ленина и большевиков, участвует в работах по реализации плана ГОЭЛРО, заведует Отделом материаловедения во Всесоюзном электротехническом институте. Он, кажется, ушел в экспериментальную науку, написал монографию о диэлектриках, занимался подсчетами свободной энергии в пустом пространстве, написал серию статей в "Техническую энциклопедию". Но, не снимая рясу на лекциях, он не отказывался и от своих глобальных проектов: Флоренский предполагал "совместными усилиями электроматериаловедов разных уклонов и психотехников" создать специальную лабораторию, через которую (как он сам писал) целесообразно будет "пропускать как можно больше людей, особенно молодежи, с тем, чтобы путем последовательного просеивания через все более узкие психотехнические сита отбирать материал, наиболее подходящий для тех или других применений в области материаловедения". Дело было, конечно, не только в подготовке спецов. Это и был проект создания человека "новой формации", ученого гомункулуса новой эпохи. И советская власть первоначально отчасти даже пошла ему навстречу. Редакционно-издательский сектор Управления ВВС РККА заключил с П.А. Флоренским договор на издание "Курса электротехнического материаловедения" (для электро- и радиотехников)".

Окрыленный успехом своего утопического проекта, о. Павел писал: "Будущий строй нашей страны [разумеется - СССР], ждет того, кто, обладая интуицией и волей, не побоялся бы открыто порвать с путами представительства, партийности, избирательных прав и прочего… Все это - старая ветошь, которой место в крематории". Он предрекает пришествие Übermensch’а – тирана или самодержца, который упасет всех "жезлом железным" и скует "новое небо". На созидание нового строя "есть одно право - сила гения, сила творить этот строй", писал Флоренский, и право это "заслуживает название божественного", и потому, "как бы ни назывался подобный творец культуры - диктатором, правителем, императором или как-нибудь иначе, мы будем считать его истинным самодержцем и подчиняться ему не из страха, а в силу трепетного сознания, что пред нами чудо и живое явление творческой мощи человечества". Таков логический конец всех утопий – от Платона и Кампанеллы до Никона и – увы – о. Павла Флоренского. И хотя Флоренский писал не накануне сталинского режима, а в разгар его, мы знаем, что запоздалая рефлексия – это тоже рефлексия.

Накануне ареста Флоренский писал: "Порядок, достигнутый советской властью, должен быть углубляем и укрепляем, но никак не растворен при переходе к новому строю". И Левиафан проглотил своего пророка: в августе 1937-го Ежов издал приказ о репрессировании "наиболее активных контрреволюционных элементов", и для ОСЛОН ("Соловков") была утверждена разнарядка в 1200 человек… В их число попал и о. Павел Флоренский, сидевший там.

Когда ставится вопрос о наследии о. Павла, о том, кто и как продолжил его дело, то на него нельзя дать прямого ответа. Ни у Н. Федорова, ни у К. Циолковского, ни у П. Флоренского нет учеников и школ. Есть потомки, архивариусы, почитатели, даже ревнители памяти. Но продолжить дело гения, мистика, алхимика, пророка технологического прогресса и просвещенной тирании невозможно по определению. Для этого надо быть вторым Флоренским, живущим во втором издании первой трети ХХ в. А такой опыт не только невозможен, но и страшен.

Алексей Муравьев,
для "Портала-Credo.Ru"


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования