Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МнениеАрхив публикаций ]
 Распечатать

Вице-президент Фонда поддержки демократии и социального прогресса, бывший глава МИД в правительстве ЧРИ ШАМИЛЬ БЕНО: «В первые годы независимости доминирования исламизма в Чечне не могло быть по определению»


Портал–Credo.Ru:. Какую роль реально играл исламский фактор в зарождении чеченского национального движения?

Шамиль Бено: Исламский фактор в жизни чеченского общества имеет очень глубокие корни. Чеченский народ, и вообще Северный Кавказ, – это та территория, которая исламизировалась не через завоевания, а через мусульманских миссионеров. И это обстоятельство наложило отпечаток на дальнейшее духовное развитие региона. Здесь встретились различные течения ислама, в том числе и суфизм.

Исламизация в Чечне происходила постепенно. Если восточная часть Чечни приняла ислам в XVI веке, то остальная часть Чечни и Ингушетия сделали это достаточно поздно. К концу XVIII века все чеченские сообщества были уже исламизированы.

В ходе российско-чеченского исторического процесса исламский фактор на территории Чеченской Республики только укреплялся. Это было связано, на мой взгляд, с двумя обстоятельствами. Первое – что российская империя продвигалась на новые территории под лозунгом "За Веру, Царя и Отечество" или "Самодержавие, православие, народность". Естественно, что у противоборствующих сторон укреплялась противоборствующая идентичность. Она укреплялась не только в связи с исламом. Местные жители воспринимали ислам как руководство к духовной жизни, а в своей бытовой и экономической жизни следовали предписаниям адата (традиционного права). Но именно долгая и кровопролитная кавказская война привела к тому, что исламский фактор стал играть значительную роль не только в духовной сфере общения со Всевышним, но и в сфере организации общественной жизни. Вместе с тем, к концу кавказской войны XIX века у нас появились новые течения в исповедании, в том числе и суфизме кадирийского направления. Главным проповедником этого направления был Кунта-хаджи, который провозгласил идею о том, что возможно жить в любом обществе, даже руководимом немусульманами, – лишь бы человек сохранял свою духовную принадлежность. И это направление стало завоевывать своих сторонников, вплоть до того, что сегодня около 50 % населения Чеченской Республики придерживается кадирийского тариката, который перевернул нас, наши взгляды на жизнь.

Но только чеченское сообщество худо-бедно начало свое существование в рамках России, как произошел большевистский переворот. В условиях Советского Союза все исламские учреждения и образовательные заведения с конца 20-х годов, а мечети – с конца 30-х годов были ликвидированы.

Чеченская территория была в Советском Союзе особенной. Когда в Чечне произошел кризис, многие ссылаются на какой-то заговор. Мол, Ельцин оставил в Чечне оружие и т.п. На самом деле тогдашняя Чечено-Ингушская Республика, в отличие от всех тогдашних субъектов СССР, управлялась исключительно колониальными методами. Я не буду ссылаться на какие-либо документы, но исследования, проведенные в то время, когда я был министром в правительстве Дудаева, свидетельствовали о том, что в вопросах политики на территории Чечено-Ингушетии распространялся классический образец английской или французской колониальной политики на Востоке. Видимо, это было связано со значением Грозного как нефтепромышленного центра. Видимо, это было связано с тем, что большевики хорошо знали историю Кавказа, знали, кто из народов Кавказа наиболее невосприимчив к идее тоталитаризма.

К концу 80-х годов мы имели четко обрисованную ситуацию деления чеченского общества на две группы. Одна – значительное меньшинство населения (5-8 %) – это те, которые интегрированы в систему отношений в рамках Советского Союза, и другая – основная – это те, кто не имел шансов на карьеру, на достойную работу. Оставшаяся часть была вне этой системы. Достаточно сказать, что приблизительно 1 миллион 200 тысяч жителей республики, в основном чеченской и русской национальности, вынуждены были выезжать на отходные работы, так называемую шабашку. Практически около 60 % граждан титульной национальности не имели постоянной работы, не имели возможности прокормить семью. Кризис был глубоким, он носил латентный характер в Советском Союзе, хотя в 1973 году выступления ингушей с требованием возврата силой отнятого Пригородного района в Северной Осетии было подавлено войсками. Я сам этому свидетель…

Символом этого колониального правления является памятник генералу Ермолову в центре Грозного. А в исторической памяти чеченского народа Ермолов сохранился как каратель, как человек, не дававший никому уйти из сжигаемых им сел. И в то время, когда в Чечено-Ингушетии не было ни одной действующей мечети, в Грозном была православная церковь, расположенная на центральной улице Ленина. Мечети тогда не разрешалось открывать. Любой мулла, собиравшийся открыть у себя даже молельную комнату "преследовался по закону". Например, в нашем родовом селе Беной, мулла два или три раза сидел в тюрьме. Его отношение к советской власти, сами понимаете, было очевидным.

Надо сказать, что в конце 80-х годов и в первые годы независимости Чечни никакого доминирования исламизма не могло быть в политической жизни Чечни, и его не было по определению. Исламский фактор не мог присутствовать не только в силу того, что не было религиозной инфраструктуры, но и потому, что большинство маргинальной части общества, имевшей образование и навыки, не имело работы внутри и за пределами республики. Все эти люди были носителями общесоветской, необольшевистской культуры. Например, Зелимхан Яндарбиев был ярким представителем необольшивизма на чеченском политическом поле, потому что в его время лозунг "Кто не с нами – тот против нас!" был доминирующим. Все мои попытки в качестве министра объединить наше общество как раз наталкивались на сопротивление тех лиц, которые, казалось бы, составляют опору общества и власти. Вместе с тем, в 2003 году появилась статья Дудаева о системе власти, которая очень красноречиво показывает, насколько в Дудаеве переплетались черты советского генерала, современного человека эпохи полураспада Советского Союза и качества чеченского патриота. Такая смесь дала очень интересный результат. В этой статье он пишет о роли личности в судьбе нации. Он утверждает, что личность формирует все в обществе, начиная с его политической жизни и кончая экономической. Причем это касается не просто личности, но личности в среде элиты, личности руководителя. Этот поиск национального пути не завершился во время первой военной кампании. И именно в то время у нас появились первые фундаменталистские школы.

– Был ли этот процесс проникновения фундаментализма естественным?

– Точно так же как процесс шел в первые послесоветские годы в Таджикистане. Точно так же как он шел почти в те же годы в кизилюртовской школе под руководством небезызвестного дагестанского салафита Багаутдина Кебудова. Кто-то где-то даже в советское время учился исламским наукам даже под контролем советской власти. Впрочем, не только ислама это касается. Люди советской формации, даже религиозные, не могли отвечать на запросы нашего времени. В итоге получилось, что наше малочисленное традиционное духовенство, из которого, может быть, два-три человека имели высшее образование, они… обанкротились. Они не смогли ответить на вопросы, заданные получившими в cоветской системе образование физиками, химиками, математиками. Последние стали искать ответы на свои вопросы в переводной литературе из арабских стран, Пакистана, которая у нас активно распространялась. Речь не шла о злонамеренных деяниях саудитов, или еще кого-то там. Они просто намеревались помочь мусульманам возродиться, не понимая нашей специфики, нашей ситуации, нашей истории. Они начали нам навязывать свое видение ислама, считая его настоящим, либо наиболее верным. С появлением такой литературы в Чечне появилось даже такое определение – мусульманин, прочитавший Коран на русском языке. В этом, в принципе, нет ничего предосудительного, если человек не владеет арабским языком. Так или иначе, сложилась ситуация, что к 1993 году по 200-300 человек стали ходить в фундаменталистские школы-медресе.

– А кто их создавал? Миссионеры?

– Да, кто-то приезжал из Турции, Иордании, в том числе создатель первого чеченского исламского батальона, прошедший США, Иорданию, Афганистан. Но это были очень малочисленные группы, типа большевистских ячеек начала прошлого века, которые не оказывали решающего влияния на ситуацию. Чеченское общество, как я уже сказал, делилось на две составляющее - интегрированное в Советский Союз меньшинство, проживавшее в Грозном, и большинство – сельское население. Понятно, что в будущем политическом процессе, опирающемся на открытость, определяющую роль стало играть именно сельское население, которое рассматривало Грозный не как свою столицу, а как чуждый элемент, мешающий жить им на своей территории. И это было реальностью: с одной стороны – высокоразвитый Грозный, с другой – деревня, где даже мосты через реку сельчане были вынуждены сами строить. По официальной статистике даже советского периода Чечня была где-то на предпоследнем месте после Чукотки, или других подобных регионов, где вообще никто не живет. Естественно, в этих условиях в среде образованных людей (в чеченских семьях, даже ссыльных, имелись 2-3 человека, получивших высшее образование) накопился высокий протестный потенциал. Отсюда сам кризис.

Превращение его в ситуацию с доминирующим исламским фактором произошло уже к концу первой военной кампании. В ходе неё было только одно подразделение, именующее себя исламским батальоном. Все остальные боролись против Москвы. Не против России, русского народа, а именно против Москвы, которая воспринималась как источник неспособности, невозможности жить своей жизнью.

Я спросил однажды одного старика, чей сын пал от рук федералов. И он мне сказал, что у него в жизни есть пять желаний, исполнение которых защищали его дети. Он хочет косить сено на земле своих предков, чтобы ему никто не указывал, где это сено косить. Он хочет по пятницам ходить в мечеть. Он не хочет, чтобы участковый приходил и проверял, сколько у него коров в коровнике. Он не хочет, чтобы милиция или ФСБ приходили к нему домой и копались в его вещах без разрешения. И, наконец, он не хочет, чтобы Грозный или Москва ему указывали, как жить в своем селе. В общем, реально все требования связаны с отсутствием настоящего местного самоуправления. Власть вмешивалась в жизнь человека, что называется на клеточном уровне.

Чеченцы оказались как бы изолированными от общероссийского процесса. Это произошло не по злому умыслу Дудаева, а после того как для людей стали невозможными поездки на сезонные работы. Эти люди оказались зажатыми в республике. Представьте себе, около 250 тысяч человек взрослого населения, которому делать нечего и которое обостренно воспринимает ситуацию. Вот вам и причина кризиса.

Кроме того, во время первой военной кампании совершались преступления, чему я сам свидетель. Мой сын, которому тогда было пять лет, чудом спасся от игольчатой кассетной бомбы. Тогда эта бомба убила более ста человек гражданских лиц. Тогда чеченцы смотрели на это с ужасом и думали: как может Москва, федеральная власть так людей истреблять. Это все приводило к поискам ответа на вопросы….

Потом Запад откровенно поддержал федеральный центр. Тогда в начале 1995 года Россия получила первые наличные деньги от Международного валютного фонда. Три или шесть миллиардов, я сейчас не помню, но были ежемесячные транши по миллиарду, или полмиллиарда долларов. Чеченцы рассматривали это как финансирование войны. Естественно, ориентация на Запад перестала быть доминирующей. Ориентация стала больше на мусульманский мир. Но потом все увидели, что мусульманский мир не делает никаких заявлений в поддержку чеченского народа. Даже на уровне общественных организаций шло все очень вяло и блекло. И чеченцы обратились к Богу. Равно как и во время выселения, когда уже надеяться не на кого. Именно тогда моджахедыстали ассоциировать свои действия с джихадом. Тогда же и появились добровольцы из других стран, подчеркиваю - добровольцы. Наемников среди них не было.

И Хаттаб тоже?

– Конечно. Он тут воевал на свои деньги. И в таких войнах по-иному не бывает по определению.

О финансировании боевиков. Общее финансирование за первую чеченскую кампанию составило от 5 до 10 млн. долларов. Это, в принципе, мизер. И значительная часть составили переводы натурой – поставки одежды, теплых вещей и т.п. За вторую кампанию было, наверное, побольше, но я специально этим вопросом не интересовался. Для того, чтобы на Северном Кавказе воевать, больших денег и не нужно, и власти РФ это прекрасно знают.

К концу 1996 года ассоциирование себя с исламским джихадом в чеченском сопротивлении укрепилось. Это обсуждалось и в миссии ОБСЕ. Я их убеждал в том, что надо сделать все, чтобы эта тенденция не укреплялась. Я не против фундаментализма как такового. В любом реформируемом обществе имеются фундаменталистские течения. Это нормальное явление. Вспомним реформатора Кальвина, сжигавшего инакомыслящих. И Талибан, иранские муллы – это нормальное явление в тот период, когда исламский мир переживает реформацию. Деятели за рубежами мусульманского мира должны принимать это как данность, и искать решения в рамках этого процесса.

Продолжение см. здесь

Валерий Емельянов,
"Портал–Credo.Ru"


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования