Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МнениеАрхив публикаций ]
 Распечатать

Президент благотворитель-ного фонда "Нет алкоголизму и наркомании", член Общественной палаты РФ ОЛЕГ ЗЫКОВ: "У меня нет конфликта с православием. Вся моя жизнь направлена на то, чтобы "протащить" создание системы защиты прав детей в России"


"Портал-Credo.Ru":  Сейчас разгорается большой скандал вокруг Боголюбовского монастыря во Владимирской области, из которого убежали две девушки. Одна из них обратилась с письмом к президенту РФ Дмитрию Медведеву и Патриарху Кириллу. Эту ситуацию каким-то образом связывают с Вашим именем, т.к. сейчас одна из них находится в Вашем приюте. Как Вы можете прокомментировать эту ситуацию?

Олег Зыков: Все отлично знают, что я профессионально интересуюсь судьбой детей, попавших в сложные жизненные ситуации, и пытаюсь им помочь. В 1992 году мы открыли первый в России детский приют "Дорога к дому", в котором на данный момент побывало более 2000 детей, и худо-бедно какой-то части из этих детей мы смогли помочь, чем мы и гордимся. 

В какой-то момент времени в этот приют попали две девочки, которые, как потом выяснилось, до этого находились в каком-то там монастыре. Если меня что-то и волнует в этой истории, то только то, что и всегда волнует в отношении конкретного ребенка – необходимость оказать ему помощь: социальную, психологическую и врачебную – любую помощь, в которой этот ребёнок конкретно нуждается данный момент. Все разговоры о том, что этот побег инспирирован чуть ли не мной, – это бред.

– Вы никакого отношения к их побегу не имели?

– Абсолютно никакого отношения к этому побегу из монастыря я не имел. Ко мне привезли детей – я их взял. Это я делаю последние 20 лет. Всё! И какая мне разница – откуда их привезли? Если они нуждаются в помощи, я не просто им её окажу – я обязан это сделать.

Занимаясь защитой прав детей, я сталкиваюсь с разными случаями, когда в каком-то закрытом пространстве дети оказываются в трудной жизненной ситуации. Оно может называться колонией, кадетским корпусом, сексуальным насилием в котором я сейчас тоже занимаюсь, элитной школой – какая мне разница. Важно, что есть ребенок, у него есть проблемы - и я должен ему помочь. Это единственная задача, которую я перед собой ставлю.

Разговоры о том, что у меня могут быть какие-то конфликты с православием, – это нелепость. У меня огромное количество православных друзей, в том числе и батюшек. И сам я себя считаю православным человеком. То, что я выступаю против православных приютов, – еще больший бред, потому что, кроме того, что я открыл свой собственный приют в 1992 году, в 1994 году я помогал создавать православный приют для девочек, который организовывал отец Аркадий Шатов. Поэтому разговор, что какой-то мой особый интерес к этому делу связан с православием и православными приютами, – это бред. Кроме судьбы детей меня ничего в этой истории не интересует.

– Олег Владимирович, если у Вас был опыт общения с этими девочками – насколько они адекватны?

– Лично у меня это общение заняло несколько секунд. Я не способен заниматься реабилитацией конкретных пациентов – будь то дети или взрослые. Их тысячи. Я не занимался реабилитацией конкретно этих девочек. Хотя я их видел, когда был в приюте. Все вопросы конкретно относительно этих девочек – это в приют. Там есть директор, психологи, которые ими занимаются. Единственное, что в какой-то момент времени к этим девочкам проявился бешеный интерес, и это стало угрожать их психике. Корреспонденты, которые пришли первыми, смогли поговорить с одной из девочек: это был журналист из "Новой газеты", Первый канал телевидения, еще кто-то там. А дальше уже возникла опасность для детской психики, потому что уровень агрессии был фантастический. Мы не могли допустить дальнейшую агрессию. Понятно, человек же в течение нескольких лет был изолирован. Мы пытались организовать её школьное обучение – рядом с нашим приютом находится наш традиционный партнёр – школа, которая принимает наших детей. Но в обычную школу она не была способна ходить, потому что это для неё дополнительная психотравма. Девочка нуждается в системной социально-психологической реабилитации. Мы пытаемся эту реабилитацию  организовать.

Это же уже достаточно взрослый человек – ей 17 лет только что исполнилось. И нас волнует, как сложится дальнейшая судьба ребенка. У нас есть сейчас план. Кстати, где-то я прочел, что девочка намерена осесть в Москве, получить квартиру – это бред! Девочка не хочет быть в Москве – её Москва угнетает. Она привыкла к очень лаконичному общению с окружающим миром, она искусственно была лишена этой возможности – общаться с окружающим миром - и не готова к агрессии этого окружающего мира. Она производит впечатление человека вполне разумного, но, тем не менее, травмированного последними годами жизни. Поэтому нам представляется, что лучше всего, чтобы она попала в какое-то позитивное, тёплое пространство конкретного человека, который станет выстраивать с ней очень важные и теплые взаимоотношения. И через личные теплые отношения поможет этой девочке найти себя в этом мире, выстроить цивилизованные отношения с окружающим миром и с самой собой. Стремление к этому, очевидно, у девочки есть, но для того, чтобы это произошло, должна возникнуть эта теплота – она должна быть не учрежденческой, а личной, персональной. Сейчас появилась такая женщина, которая, с нашей точки зрения, может выступить в этой роли и стать её попечителем до совершеннолетия. Это то, что происходит с точки зрения индивидуальной реабилитации этой девочки. А всё остальное, что происходит вокруг – какие-то сплетни, глупости, разговоры, – не имеет отношения ни ко мне, ни к тому, чем я занимаюсь.

– Вы сами в этом монастыре не бывали и ситуацию там оценивать не можете?

– Я там не был. Я даже и не хотел ехать туда. Но так как я являюсь членом Общественной палаты РФ и она втянулась в эту дискуссию, то мне позвонил Кучерена и попросил, чтобы я принял участие в поездке в этот монастырь, хотя, говоря откровенно, мне не сильно этого хотелось.

- Сейчас в связи с этой ситуацией в прессе много пишут о так называемой ювенальной юстиции. Вас обвиняют в том, что Вы используете эту ситуацию, чтобы что-то такое "протащить"…

- Вся моя жизнь, моя профессиональная деятельность направлена на то, чтобы "протащить" создание системы защиты прав детей в России. Это правда.  Только я не понимаю, почему из этого контекста надо вырывать судьбу этой Вали. В поле зрения моем, и тех структур, которые я создал,  оказались тысячи и тысячи детей. Конечно, это можно рассматривать как "протаскивание" идеи защиты прав детей в России...
Главным моим врагом является тоталитарное мышление, в какие бы одежды оно ни рядилось, - когда человеком начинают манипулировать. Была ситуация, когда я в суде выступал против саентологов.

- Почему сам принцип ювенальной юстиции вызывает такое неприятие в кругах Русской Православной Церкви?

- Я думаю, что ни к православию, ни к Русской Православной Церкви как институту эти настроения не имеют никакого отношения. Есть отдельные люди с разным уровнем глупости. Или подлости. Когда я говорю о подлости этих людей, которые выступают против ювенальной юстиции, то я вижу, что часть этих людей имеет только одну задачу: доказать, что они имеют право и даже должны, как они считают, бить детей – как своих, так и чужих. Это их главная философская идея. Детей надо бить, совершать насилие над детской психикой и детским телом. Это их нравственная позиция, точнее безнравственная. Этим людям, конечно, не нравится идея создания правового механизма защиты прав ребенка, который будет защищать его от истязаний, от педофилии, кстати говоря. Я-то хорошо знаю, что 80% всего сексуального насилия – это внутридомашнее насилие, а не какое-то уличное. При этом я понимаю, что не может быть произвольного давления на семью. Это должен быть правовой механизм.

При этом ключевая идея, которую мы высказываем, состоит в том, что главный способ защитить ребенка – это сохранить его родную семью. Но для того, чтобы это происходило, как раз и должны быть правовые механизмы защиты и ребенка, и семьи, а точнее, ребенка в контексте семьи. Это то, что сегодня не происходит. Ведь органы опеки сегодня бесконтрольны. С каждым годом разрушается все больше семей. Органы опеки отбирают детей. Только в Москве были лишены родительских прав в 2001 году 1300 семей, а в прошлом году их было уже более двух тысяч – 2100!  С моей точки зрения, это чудовищный процесс. Никто не разбирается в конфликте, фактически есть только один инструмент – отобрать ребенка. Это недопустимо, так не должно быть. Это надо остановить, но через правовой механизм.

Все разговоры о том, что дети начнут жаловаться на родителей, что появятся многочисленные "павлики морозовы" и так далее - не имеют отношения к специализации судебной процедуры. Право обращаться в суд было закреплено в семейном кодексе еще в 1995 году. По закону суд в России обязан выслушать мнение ребенка, которому исполнилось 10 лет, а начиная с 14 лет человек имеет право обращаться в суд (хотя в жизни все по-другому происходит). Но я-то понимаю, и все нормальные люди понимают, что если ребенок начинает обращаться в суд с жалобами на родителей, если у них такие отношения сложились, значит этот родитель так воспитал своего ребенка. При чем здесь ювенальная юстиция? В огороде бузина, а в Киеве дядька.

Ювенальная юстиция – это совокупность законов в государстве, посвященная детской проблематике. Поэтому разговоры о том, что у нас нет ювенальной юстиции, – это глупость. Она у нас есть, в какой-то форме. И мы должны думать, почему (а это процесс, так во всем мире происходит) - те или иные законы не срабатывают. И алкоголизм, и преступность, и беспризорность  - это симптомы. Эти проблемы нельзя решать вне контекста решения судьбы ребенка. А для того, чтобы это происходило, надо формировать политику в интересах ребенка, где правовой основой должны быть судебные процедуры. Мы строим правовое государство, нам третьего не дано. Или мы возвращаемся в средние века.

- Скажите, само понятие ювенальной юстиции предполагает какие-то специализированные судебные присутствия, судей?

- Конечно. Ювенальная юстиция – это совокупность законов. В каждом государстве эта совокупность законов бывает разная. Если мы говорим о ювенальных судах – тогда это специализированный суд, судья, который имеет, кроме юридического, психологическое, социологическое и прочее образование. Когда есть социальные работники, которые готовят судебные решения. Когда судья не только принимает эффективную индивидуальную программу помощи ребенку, преступник он или жертва – это, в конце концов, не так важно. Важно, чтобы было максимально эффективно организована реабилитационная программа. При этом не снимая ответственность. Наоборот, повышая ответственность ребенка. Сегодня происходят чудовищные вещи, когда 70% решений суда – это условные наказания, не имеющие реабилитационного содержания. То есть ребенка провоцируют на повторное правонарушение! Это произвол. Это подлость - по отношению к этому ребенку.

Для нас важно, чтобы как только появились первые симптомы неблагополучия, - максимально включились реабилитационные ресурсы и программы, которые есть на этой территории, чтобы решать проблемы этого ребенка, но при этом суд должен сделать выводы о том, почему так произошло. И вынести частные постановления в адрес взрослых людей, которые виноваты в том, что ребенок оказался в трудной жизненной ситуации. Будь то начальники, педагоги, родители – взрослые люди, которые окружают ребенка. Которые, в конечном итоге, создали определенную атмосферу, определенную систему отношений, которые привели этого ребенка на скамью подсудимых. Это и есть профилактическая функция. Там, где у нас появились ювенальные суды, рецидивная преступность сразу упала. В 30 регионах у нас есть уже прообразы (разной развитости) ювенальных судов, а в Ростовской области их 18, и они существуют уже более пяти лет. В результате рецидивная преступность – а это главный показатель эффективности судебной системы – там упала с 50% до 2%. Там есть некоторые города, где вообще дети не совершают повторных правонарушений. В станице Егорлык, например. О ней написали в журнале "Русский репортер": вместо того, чтобы заниматься пустопорожней болтовней, люди поехали и посмотрели, как это работает. И написали блестящий репортаж на эту тему.

- Основная масса правозащитников – Андрей Бабушкин, Борис Альтшулер и прочие – поддерживают создание ювенальной юстиции.

- Они поддерживают создание системы защиты прав детей в России. Это должен делать любой нормальный человек – защищать свое дитя. Только больной человек, только идиот может не защищать свое дитя.

- Какую роль Церкви Вы видите во всем этом процессе?

- На эту тему я не хотел бы рассуждать. Я занимаюсь защитой прав детей. И в этом месте я хочу поставить точку.

Беседовал Владимир Ойвин,
"Портал-Credo.Ru"


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования